Новый гардероб и бесконечные дни в карете слились в один серый гул. Дорога до Марканга казалась вечностью, наполненной ворчанием Гарди и скрипом колёс. Я сидела среди сундуков, набитых вещами, чувствуя себя не то куклой, не то пленницей, которую везут на торги в золотой клетке.
На одной из стоянок я попыталась дотянуться до Есении, но просчиталась –истощение было полным. Связь рвалась. Попытки объяснить, куда меня везут, разбивались о пустоту: Есения не разбирала мои мысли, хотя её голос долетал чётко. И в каждом слове сквозил холод. Началась война. Я поняла, что даже в их глуши теперь слышен лай чужих псов, а по ночам небо на горизонте подозрительно грохочет. Лари хотел бы увезти семью, но дороги перекрыты, а выехать незамеченными – всё равно что пытаться пройти сквозь игольное ушко.
«Береги себя, девочка», – голос Есении донёсся до меня сквозь шум в ушах.
Когда Гарди открыл дверь кареты, я сидела, прислонившись лбом к стеклу, а на коленях расплывалось пятно – из носа снова пошла кровь.
– Тебе надо поесть – буркнул старик, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. – Мозгам нужно топливо, если они у тебя еще остались.

Марканг встретил нас на закате. Город, который я так легко описывала за ужином у Ловьяра, стал моей реальностью: кривые хребты крыш, навязчивый запах рыбьих потрохов и гнилых водорослей. Из порта выползал туман – серое, слепое чудовище, глотающее всё на своём пути.
Кареты замерли у высоких ворот. За ними высился дом из красного кирпича – он выглядел здесь чужаком, слишком чистым и трезвым для этих трущоб.
Навстречу нам вышла женщина. Невысокая блондинка с таким смиренным лицом монашки, что предупреждение Ловьяра о «могильных червях» показалось мне нелепицей. Её огромные голубые глаза впились в меня, и в этом взгляде было много непривычного мне света.
– Добро пожаловать, – произнесла она. Голос её был под стать облику: обволакивающий, как шаль из тончайшей шерсти. – Я Вергилия. Проходите же скорее, туман в Марканге дурно влияет на цвет лица.
Внутри дом напоминал шкатулку, набитую девичьими сокровищами: повсюду мягкие подушки, фарфоровые вазы и легионы свечей. Огоньки дрожали даже в самых тёмных углах, где свет был совсем ни к чему. Воздух пропитался свежей выпечкой, розами и таким густым, приторным уютом, что мне стало не по себе. Казалось, ещё чуть-чуть, и я задохнусь в этом чужом благополучии.
После требовательной Есении и недосягаемого Ловьяра здесь было невыносимо тепло. Оно не просто грело кожу, оно зачем-то заставляло верить, что мир наполнен не только дерьмом.
Что ни говори, а Вергилия была живой. Настолько, что даже старик Гарди рядом с ней превращался в сентиментальную калошу – я видела, как он прятал невольную улыбку в седых усах, когда она подкладывала ему лишний кусок пирога. Через неделю он наконец откланялся. Тяжелая карета Гарди скрылась в тумане, увозя его обратно к мрачному хозяину в Стормвейк.
По слухам, город Ловьяра превратился в один огромный госпиталь и кладбище для солдат. Спустя пару месяцев война докатилась и до Марканга – не грохотом пушек, а безмолвным ожиданием беды. С пристаней больше не доносилось пьяного смеха; портовые улочки пустели, мужчины уходили в ополчение, оставляя за собой тишину. Город заполнили женщины в тёмных платках. Они ходили по рынку мрачными тенями, вздрагивая от каждого резкого выкрика торговца или перестука копыт по мостовой, и в их застывших глазах я видела отражение собственного страха.
Марканг менялся, а вместе с ним – и я. Тяжелый чад дорогого воска в доме Вергилии больше не выворачивал мне нутро; я принюхалась, привыкла, смирилась. Мои руки, созданные для тетивы, каждое утро по локоть погружались в белую податливую муку. Пальцы механически вымешивали тесто для яблочных рулетов, становясь всё ловчее, но эта новая сноровка казалась мне предательством.
Пока где-то там мужчины превращались в прах, я здесь училась правильно защипывать края сладких пирогов.
Я научилась опускать глаза и вовремя прикусывать язык, вылепив из себя девицу настолько благонравную, что даже Брунда Кашор, настоятельница местного монастыря, чьё сердце считали куском гранита, признала бы во мне свою. Эта кротость была моей лучшей броней.
Кроме того, я начала рисовать. Сперва просто обгоревшим углем по обрывкам бумаги. Потом, когда жажда цвета стала непреодолимой, в ход пошли дешёвые охристые пигменты, купленные у заезжих лавочников. Я малевала на всём: на досках от ящиков, на обрывках парусины, на старых холщовых мешках. Это не было искусством, скорее, яростной попыткой избавиться от скуки. Мои картинки, грубые, яркие, странные, Вергилия умудрялась сбывать местным морякам и торговцам. В городе, в котором война стала забирать радость, люди тянулись к любому пятну цвета, как бездомные животные к теплу. На вырученные гроши Вергилия покупала мне нормальные краски, а в придачу дарила свои платья, надеясь окончательно превратить меня в приличную подопечную.
– Хорошее настроение женщины, – говорила она, затягивая очередные застёжки, – напрямую зависит от того, насколько тонка её талия. О, как же тебе идёт голубой, милая.
Это её «милая» меня поначалу сильно злило, но вскоре я привыкла. Самым скверным было то, что это начинало нравиться.
Однажды в саду мы помянули Ловьяра. Среди жирных пионов и одуревших от солнца бабочек его имя прозвучало как камнепад. Хотя, видит бог, инициатива была не моей.
– О, Лукас… – Вергилия улыбнулась. На мгновение её пальцы замерли на стебле цветка, а взгляд стал рассеянным, точно она пыталась разглядеть что-то в прошлом. – У него поразительный дар находить неприятности. Помнится, он едва не остался в горящей лавке, вытаскивая какого-то бродягу. Он притащил его ко мне на порог, сам весь в саже, и потребовал, чтобы я сотворила чудо. Таким я его и запомнила.
– Ты, наверняка, влюбилась в него? Или может быть твоя подружка? – съязвила я.
Вергилия на секунду замешкалась. Тень смущения, едва заметная, как рябь на воде, пробежала по её лицу, и она поспешно поправила и без того идеальную складку на платье.
– Нет, мы никогда не питали друг к другу …взаимных чувств. Именно это позволило нам стать друзьями.
– Он попросил тебя скормить меня червям, если я буду себя плохо вести? – спросила я, разглядывая бабочку на лепестке.
Вергилия рассмеялась:
– Дитя, посмотри на счета за твой шелк и это мыло с хвоей. Лукас не из тех, кто выбрасывает золото на помойку. Ты слишком дорого ему стоишь, чтобы позволить тебе просто сгнить.
– О, – я осклабилась. – как он щедро осыпает яйцо, в котором спрятана его смерть. А потом грохнешь об пол – и сказке конец.
Вергилия внимательно посмотрела на меня, а потом улыбнулась. Вежливо. Мне стало противно от этой улыбки.