Пролог, в котором автор честно предупреждает: всё это правда, кроме тех моментов, где память сдала билет в один конец

Однажды, увлечённо собирая пазл с динозаврами, мой сын неожиданно с серьёзным выражением лица спросил:
— Мама, ты когда-нибудь видела живых динозавров?
Я рассмеялась, потом задумалась. В детском непосредственном вопросе проявилась огромная пропасть времени между нами. Для него моё детство представлялось эпохой, отделённой от современности не годами, а, кажется, целыми геологическими эпохами.
— Динозавров я, конечно, не застала. Но помню времена, когда не существовало мобильных телефонов. Совсем. Ни у кого.
— Как же вы тогда общались? — сын нахмурился, словно пытаясь представить себе этот мир.
— Мы ходили друг к другу в гости или просто кричали из окон. А ещё писали письма и передавали их через друзей.
— А как вы находили дорогу? Без GPS?
— Пользовались бумажными картами. Или спрашивали дорогу у прохожих.
— А если нужно было что‑то узнать, например про динозавров?
— Шли в библиотеку. Брали книги и читали.
— И всё? — он посмотрел на меня так, будто я рассказывала о жизни на другой планете. — А как же мультики?
— Мультфильмы смотрели по телевизору в определённое время. Если пропускали, то ждали следующего показа.
Он слушал, открыв рот, а потом вдруг заявил:
— Значит, ты почти видела динозавров!
— Да, почти. Видела время, которое сейчас кажется таким же далёким, как мезозойская эра, — рассмеялась я

Глава 1. Жвачная, или Как мы чуть не стали серийными убийцами в 10 лет

— А давай на Ленке проверим? — глаза подруги загорелись безумным огоньком.
Я даже не успела испугаться:
— Давай!
В тот морозный день 1980 года мы с Танькой везли на старых деревянных санках её младшую сестру Ленку. Снег скрипел под полозьями, мороз щипал щёки. Темнело, на улице загорались фонари. Ленка, закутанная в серый пуховый платок поверх цигейковой шубки, бубнила себе под нос какую‑то считалочку, мы тащили санки за верёвку и болтали о самом важном — кто из четвёртого «Б» в кого влюблён.
И вдруг… Она…
Жвачка!
Не просто жвачка. Огромный розовый кубик. Такого мы никогда не видели — только слышали, что они бывают. В то время это казалось чудом, почти нереальным. Название не помню, только цвет. И сердце, которое забилось где‑то в горле.
После летней Олимпиады по городу ходили тревожные слухи. Говорили, что иностранцы разбрасывают отравленные сладости. По телевизору показывали репортажи. Взрослые обсуждали диверсии, а мы, дети, впитывали страх, переваривали и выплёскивали наружу.
— Смотри, какая… — шепчет подруга, не отрывая взгляда от находки. — А вдруг отравлена?
— Страшно… — выдыхаю я.
Ленке надоело сидеть на санках, заёрзав, чуть не выпала. Мы одновременно посмотрели на неё, на жвачку, а потом снова на Ленку. С замиранием сердца отломили крошечный кусочек и протянули девочке. Та, радостно вскрикнув, схватила «лакомство» и начала жевать. Потом улыбнулась щербатым ртом и хлопнула в ладоши.
Минута, две, пять.
Ленка развеселилась! Прыгала в санках, хохотала и показывала язык. Мы с облегчением выдохнули. С чистой совестью разделили остаток жвачки пополам. Гордые и довольные, поехали дальше.
Теперь, когда у меня есть дети, вспоминаю эту историю. Сначала смеюсь, потом бросает в холодный пот. Как мы до такого додумались? И ведь даже не задумались о последствиях.
Ленка выросла и ничего не помнит. Или она просто ждёт момента, чтобы предъявить нам счёт за моральный ущерб. С процентами.

Глава 2. Зверобойная, или Драма, которую психика предпочла удалить

Однажды соседка тётя Маша, увидев, как мы с пятилетним братом Сергеем плетём венки из полевых цветов, улыбнулась и сказала: «А вы знаете, какой цветок умеет синяки рисовать? Зверобой! Растёртые лепестки оставляют на коже тёмные пятна — очень похоже на ушибы».
Мы побежали в огород, где у забора рос этот, как мы считали, сорняк.
Брат сорвал соцветие, растёр и восхищённо выдохнул: «Правда как синяк!»
Мигом разрисовали друг друга. Пятна, разводы, «синяки» повсюду.
Потом у нас созрел "гениальный" план устроить маме сюрприз, разыграв ее.
Вернувшись вечером с работы, мама первым делом заглянула в нашу с братом комнату. И увидела жуткую картину:
на кровати лежит пятилетний сын — глаза закрыты, лицо бледное. Под глазами огромные фиолетовые синяки, а лоб обмотан бинтом, сквозь который сочится кровь. Рядом сижу я, изображая безутешную сиделку: с трагическим выражением лица, со слезами на глазах, держа брата за руку.
Реакция мамы была мгновенной: она побледнела и на мгновение замерла, охваченная страхом. В тот момент я осознала, что наша шутка зашла слишком далеко.
Дальнейшие события словно растворились в памяти. Психика, похоже, сработала как защитный механизм: этот эпизод был аккуратно «удалён», чтобы я могла спокойно жить дальше, не испытывая неловкости при виде зверобоя.
Интересно, помнит ли Сергей, чем всё закончилось? Спрошу при случае…

Глава 3. Секретерная, или О том, как функциональность победила эстетику

Моему другу Вадику родители, простояв несколько ночей в очереди, купили секретер — лакированный шкаф‑бюро, предмет гордости советской семьи, с ящичками, хитрыми замочками и откидной крышкой. Вадик полдня любовался, обживал, раскладывал по ящичкам карандаши, ластики, учебники и тетради, коллекцию фантиков от жвачек, которую выменял на рогатку и пульки‑шарики, и прочие мальчишечьи сокровища.
Но очень скоро его начало бесить одно неудобство. Чтобы достать ручку, надо каждый раз открывать крышку. Это же невыносимо! Вадик — человек действия. Не стал жаловаться и просить помощи. Молча взял лобзик, прищурился, прикинул на глаз — и аккуратно выпилил в крышке новенького секретера огромную квадратную дыру. Прямо по центру. Чтобы руку можно было запускать внутрь мгновенно, без лишних телодвижений. Отступил на шаг, полюбовался работой. Ухмыльнулся довольно. Вот теперь — красота и удобство!
Вечером пришли родители. Замерли на пороге. Мама выронила авоську. Картошка покатилась по полу, но никто даже не пошевелился. Они просто стояли и смотрели. На это оригинальное решение. Долго. Очень долго.
Папа не сказал ни слова. Только как‑то странно дёргал щекой. Разворачивался и уходил на кухню — пить валерьянку. Возвращался, снова смотрел на дыру, качал головой — и опять уходил.
Вадик потом признался: это молчание было самым страшным наказанием.
А секретер так и остался с дырой. Родители не стали его чинить — словно напоминая: иногда цена удобства слишком высока.

Глава 4. Овражная, или Сочинение, над которым смеялись

Мне было девять, когда нам в начальной школе задали сочинение на тему «Какой вред природе наносят овраги».
Перед сочинением учительница монотонно вещала про эрозию почвы, потерю плодородного слоя, размывание берегов и прочие скучные взрослые вещи. Я кивала, делала вид, что внимаю, но в голове крутилось совсем другое. Овраг за нашим двором был местом таинственным и опасным — туда мы боялись ходить одни, представляя, что там живут неведомые чудовища.
И вот в тетради появился шедевр. Цитирую по памяти, потому что оригинал, к сожалению, не сохранился:
«Овраги приносят вред природе тем, что туда падают люди и ломают себе ноги».
На следующем уроке учительница взяла мою тетрадь. Прочитала вслух. И засмеялась. Класс, разумеется, подхватил. Я сидела красная, как варёный рак, и мечтала провалиться сквозь землю. Желательно прямо в тот самый овраг — чтобы лично разобраться, кто кому и какой вред наносит.
С тех пор я недолюбливала свою первую учительницу.

Глава 5. Гипсовая, или Удар по королевскому статусу

Однажды на даче, где я росла в окружении мальчишек и свято считала себя принцессой, начали рыть траншеи под газ. Для взрослых — стройка и неудобства. Для нас — райские лабиринты, окопы, место для игр в войнушку.
Я, как настоящая принцесса‑амазонка, лазила по траншеям наравне с пацанами. Юбки не носила, но в душе была королевских кровей. И вот в один прекрасный момент я эффектно рухнула в траншею.
Больница, гипс.
И тут до меня дошло: принцессы с гипсом не бывают. Это ломает весь образ. Настоящая принцесса должна быть целой и невредимой, с бантиками и в платье.
Правда, мысль о том, что принцессы вообще не должны лазить по траншеям, в голову не пришла. Очевидно же, что дело в гипсе, а не в траншеях.

Глава 6. Двоечная, или Лезвие - штука безжалостная

Мне было одиннадцать, когда я впервые получила двойку по математике — на контрольной, которую все вроде бы написали хорошо. Открываю дневник — сердце уходит в пятки: жирная двойка и размашистая учительская подпись. Представляю мамин взгляд — и решаю исправить ситуацию.
Достаю лезвие, дрожащими руками соскребаю хвостик у двойки — и вот она уже четвёрка! Радость недолгая: красной ручки нет. Обвожу оценку и подпись красным карандашом — вроде выглядит правдоподобно.
Вечером мама просит показать дневник. Замирает, увидев оценку, потом смотрит на меня с недоумением:
— Это что же тут у нас?
Краснею, молчу, потупившись.
Мама вздыхает, берёт лезвие и пытается стереть мою «четвёрку»,вернуть "двойку", но проскребает истонченную бумагу насквозь. Остаётся дырочка. И мы начинаем хохотать.
Так и пошла в школу с дырявым дневником, но за двойку меня никто не отругал.

Глава 7. Керосинная, или Ангелы‑хранители, которые чуть не взяли отгул

Началось всё невинно. Дворовой компанией облюбовали старый заброшенный сарай под штаб. Сделали из него базу, место сбора, территорию, неподвластную взрослым. Внутри стояла здоровенная железная бочка, а сверху кто‑то положил железный лист. Ну прямо готовая плита! Как не развести огонёк?
Каждый вечер мы таскали в сарай щепочки, бумажки, сухие листья — и разводили на листе маленький уютный костерок. Сидели вокруг, грели руки, смотрели на огонь и чувствовали себя Робинзонами. Романтика! Выживание в диких условиях! Никаких взрослых, никаких правил, только мы, огонь и темнота за стенами.
В бочку, конечно, не заглядывали. Во‑первых, тяжёлая. Во‑вторых, незачем. В‑третьих — ну что там может быть? Наверное, пусто. Или какой‑то хлам. Неинтересно.
Так прошло несколько дней. Мы уже привыкли к вечерним посиделкам, считали сарай своей законной территорией. И вот однажды родители решили проверить, где пропадаем.
Заходят в сарай — и застывают. Увидев костёр и нас вокруг бочки, мамы побледнели.
Мы переглянулись. Ну костёр, и что? Аккуратно же, по‑взрослому. Щепочки маленькие, листочки сухие, всё под контролем.
Папа друга схватил ведро с водой, которое стояло у входа, и залил наш костёр. После этого сдвинул лист, заглянул внутрь… и медленно присел на корточки. Потом посмотрел на нас абсолютно безумным взглядом.
— Там… — он сглотнул, — там керосин. Полбочки. Вы что, не чувствовали запах?
Мы переглянулись. Запах? Какой запах? Чувствовали только дым костра, запах гари, запах приключений. Керосин? Да кто вообще думает про керосин, когда у тебя свой собственный костёр в собственном сарае?
— Вы же могли взорваться, — прошептала моя мама, прижимая руку к груди. — Просто… взлететь на воздух. Все. Сразу.
В её голосе не было гнева. Только ужас. Чистый, неподдельный ужас матери, которая вдруг увидела, что её ребёнок стоял на краю пропасти и даже не понял этого.
Тишина. Все переваривали услышанное. Мы с ребятами смотрели друг на друга, и до нас медленно доходило: всё это время мы сидели на бомбе.
— А почему не взорвалось? — спросил кто‑то из нас.
Папа как‑то странно всхлипнул — то ли смеялся, то ли плакал. Наверное, и то и другое одновременно. Потом сказал, что нам крупно повезло с толщиной крышки и что ангелы‑хранители, видимо, взяли в тот период отпуск за свой счёт, но потом передумали и вернулись.
— Мы не знали, — прошептала я.
— В том‑то и дело, — тихо сказал папа друга. — Вы не знали. И это самое страшное.
Он взял ведро, аккуратно долил ещё воды в остатки костра — чтобы точно не занялось снова. Потом тщательно, плотно накрыл бочку листом. Не так, как раньше — небрежно, а тщательно, будто запечатывая опасность.
— Идёмте домой, — сказал он. — И запомните: огонь — это не игрушка. Особенно рядом с тем, чего вы не понимаете.
По дороге взрослые почти не разговаривали. Мы тоже молчали.
Дома мама заварила чай. Поставила на стол печенье. Молчала. Потом вздохнула и сказала:
— Знаешь, я не буду тебя ругать. Потому что ты уже всё поняла. Но пообещай мне одну вещь.
— Какую?
— Прежде чем что‑то делать, подумай: а что будет, если это пойдёт не так? Представь худший вариант. И если он слишком страшный — не делай.
Я кивнула. И впервые в жизни по‑настоящему задумалась о последствиях.

Эпилог

Когда я листаю старые фотографии, смотрю на эти детские лица — свои, Таньки, Ленки, Серёжки, Вадика, — вижу просто смешных, беззаботных детей. Мы проверяли жвачку на младшей сестре, разрисовывали себя зверобоем, пилили секретеры, падали в овраги, ломали руки, подделывали оценки, разводили костры над бочкой с керосином — и выжили.
Детство — это не отсутствие страха, а отсутствие опыта. И наше поколение получило этот опыт сполна.

Однажды…