Вот человек, скрипучий как сухарь,
вышагивает, шаркая ногами.
Всё как всегда – аптека и фонарь,
порхает снег несмелыми кругами,
прикидывая, где бы лучше лечь,
чтоб сразу, насовсем – и как сподручней.
Скрипучий человек, белея с плеч,
перчаткой бьёт себя на всякий случай –
не потеряться и
не сгинуть чтоб
в привычной по сезону снежной мессе.
Он, шаркая ногами, сгрёб сугроб
и топчется,
и топчется на месте.

Вот человек – ах-боже-помоги
шагает вниз по улице Толстого.
Не допросившись каши, сапоги
глотают жадно снег и просят снова.
Болеет, побелев опять, пальто,
а снег, назло, навязчивей и гуще.
Ах-боже-помоги устал, зато
прочистил путь для всех, за ним идущих.

А вот, смотри – как-на голову-снег,
незваный, но торопится на ужин
к кому-нибудь далёкий человек,
потомок Чингисхана или хуже.
Ему не свистнет строгий постовой,
машины не нажмут на стоп-педали,
когда идёт на «красный» и не к той,
а если к той – прости, давно не ждали.
Качнутся в полудрёме-полусне
аптека и фонарь при старой липе.
А человек, по сути, тот же снег –
не терпит пустоты
и липнет,
липнет.