Почему
любые твои слова обращаются песней,
а я живу, как избитый топор на пенсии,
обрастая с обеих сторон мозолистым обухом,
обладая не словом — шёпотом, схожим с шорохом?
Мой дом — моя скорлупа. Так порешил Всевышний.
Лиши меня дома, и я растекусь яишней;
рот, курящий «Гавану», (и «Приму» курящий тоже)
Меня непременно за завтраком изничтожит.

Знаешь,
но я для себя — не убогая форма лени, —
я умею представить солнце, представить запах сирени;
умею представить рот, губы в плохой помаде.
Представить слово из песни, летящей в меня снарядом.
Создатель сказал: «Не убий!».
Моя скорлупа надёжна.
Я не стал великим, внедрённым в меня подкожно —
он сидит в своёй скорлупе в моём молчаливом горле;
сквозь его скорлупу не ответить на песню ором.

Молчу,
в прописное «а» изогнув тщедушное тело,
представляю, как песня твоя благою вестью летела,
архангел в тужурке кожаной комиссарской
яблоко подносил, обставляя меня по-царски.
Но пробить мою скорлупу архангелу не по силам —
напрасно его напористость маузером голосила.
Внутренний голос шепчет: «Не выходи в люди,
Не поддавайся любви — от правдивой сердце убудет,
отдаст себя без остатка, станет сухим изюмом.
Сиди в своей скорлупе. Будь же благоразумен!».

Но ты —
ты упрямо поёшь в моём направлении.
Как же ты не поймёшь — я мавзолейный Ленин,
пирамидный Хеопс. Я заперт в своём бессмертии.
Моя скорлупа прочнее небесной тверди,
о которую разбивались все летщие к свету.
В скорлупе я в тепле и уюте — к чему мне певческий ветер?
К чему мне слово, меняющее пространство?
Ведь что-то должно быть символом постоянства...