Едва ли не единственный из тех,
Кому в такую ночь не до утех,
Кто, за день измотавшись до предела,
В горизонтали скрюченно притих –
Едва ли не единственный из них,
Я бодрствовал.
Измотанное тело
Хотело забытья. Хотело сна.
Ущербная, но яркая луна
Сияла. И отбрасывали тени
Клубящиеся дебри хризантем,
Растущих исключительно затем,
Чтоб отражать набеги сновидений.
Сентябрь свои, как говорят, права
Утратил. Но приблудная трава
В углу двора, и дальше, вдоль забора –
Ещё не серебрилась поутру.
И жухнуть на пронзительном ветру
Намеревалась, кажется, не скоро.
Опутаны сиянием луны,
В заглохшем палисаднике видны –
Отчётливо, от мала до велика –
Растрёпанные, горькие цветы.
Исполнены осенней немоты,
Увиты канителью повилики.
Так много умещается в окне…
Душа устала с телом наравне,
Но не было и тени полудрёмы.
Я бодрствовал, приткнувшись у окна –
И к горлу подступала тишина
Луною озаряемого дома.
Уехать бы.
Собрать бы чемодан,
Побриться – и уехать.
В Аккерман.
К лиману, виноградникам, руинам…
Но я и так давно уже в пути.
Всё норовлю пристанище найти,
«Земную жизнь пройдя до половины»…
И ты, приблудная трава, не доводи.
Вон (!) повилика с канителью диадемы!
Ущербная луна явилась во плоти.
Меня рвало безмерной тишиной,
Растрёпанными, горькими цветами...
Бессонницы не ходят по одной.
Они ночами шествуют стадами...
Побреюсь и уеду... в Амстердам.
Надеюсь, там прибежище найдётся.
Не буду бриться для голландских дам.
Я спать хочу. И к чёрту донкихотство!
Добраться бы не прочь до Амстердама.
А бриться не хотелось никогда...
Но вынужден, поскольку я – не дама.