Начало:
"Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью

"LIRAAL: бесконечная песня" : LIRAAL
"А голос сломался (1):А голос сломался

Не прошло и получаса, как я вышел из дома, чувствуя себя водолазом, поднявшимся из океанских глубин. Мир снова обрушился на меня водопадом ощущений, солнцем и ветром, голосами, грохотом и сигналами машин, оглушил и ослепил. Но я уже знал, как управиться со своей бедной головой.
"Промпт, - скомандовал я себе, подражая сухому языку Лираала. - Тема: Прогулка по городу. Примечание: Держитесь так, как будто вы родились на этой планете и никогда не улетали на Марс".
Стало полегче, и даже белый шум оживленной улицы как будто слегка упорядочился. Однако разбираться в маршрутах городского транспорта было выше моих сил. Проголосовав на дороге, я остановил машину с желто-черным фонарем на крыше и протянул водителю блокнот с заранее написанным адресом.
"Пансионат "Тихая гавань ", Ост Вег, 45"
Таксист, не вынимая наушника из уха, коротко кивнул и вдавил педаль. Мимо потекли незнакомые мне городские пейзажи. Дома словно подтянулись, выросли, оделись в прозрачный пластик и яркое стекло. Вместо кирпичного завода высились две зеркальные башни. Рекламные голограммы по обочинам шоссе кричали о счастье, продающемся в кредит.
Я смотрел в окно, прижав блокнот к груди. Сколько стоила эта поездка? Сколько из моих восьмидесяти тысяч сожрёт сейчас счётчик? Я понимал, что транжирю остатки своей жизни, но страх перед толпой в метро оказался сильнее бережливости.
Примерно через полчаса окрестности за окном начали соскальзывать в прошлое. Высотные здания сменили частные домики с черепичными крышами и с цветущими палисадниками. Мы словно ехали назад сквозь время, и я вздохнул с облегчением. А сердце билось неровно, часто, отдавая ноющей болью в гортани. Такси сворачивало на "Ост Вег".
- Приехали, - бросил водитель. - С вас сорок пять.
Я приложил карту к терминалу. Минус ещё один кусок моей свободы. Но я запретил себе думать о деньгах. Сейчас я просто брат в поисках сестры.
"Тихая гавань" раньше напоминала загородный санаторий, с небольшим садиком вокруг, скамейками и маленьким прудом с фонтаном. Вспомнилось почему-то, как Клара спрашивала, живут ли в этом пруду рыбки. А мне совсем не до рыбок в тот момент было... Сейчас вместо прудика я увидел забетонированную автомобильную стоянку. Но скамейки остались... Ну, может быть, уже другие скамейки под старыми яблонями. А само здание превратилось в некое подобие современной больницы.
Правда, внутри пахло не хлоркой и не лекарствами, а освежителем воздуха "с ароматом океана".
За стойкой ресепшена сидела девушка с идеально уложенными соломенными волосами и тонкой нитью гарнитуры на щеке. Ее взгляд равнодушно сканировал монитор, а пальцы порхали над сенсорной панелью.
Я подошел и прижал блокнот к прозрачной перегородке.

«Клара Штерн. Жила здесь 20 лет назад. Где она?»

Девушка мазнула взглядом по буквам, потом - по моему лицу.
- Извините, - в ее голосе звучало вежливое недоумение. - Наша база данных обновлена в прошлом году. Архивы старше десяти лет переданы в центральный муниципальный депозитарий. Доступа у нас нет. Следующий, пожалуйста.
Я снова и снова стучал в стекло, указывая на дату в блокноте, но она уже отвернулась, отвечая на звонок. Для этой равнодушной девицы я был не человеком, а системной ошибкой. Потом меня оттеснили от стойки, и, пошатываясь, я вышел на улицу. Сел на скамью в саду, готовый разрыдаться, и уже начал проговаривать про себя очередной промпт на тему "не распускай нюни", когда из стеклянных дверей появилась пожилая сотрудница. По возрасту она была, наверное, немного моложе фрау Берты.
Женщина опустилась на скамейку рядом со мной, и я торопливо подвинулся.
- Простите, - обратилась она ко мне, - вы кого-то искали? Я работаю здесь четверть века и многих наших подопечных помню по именам... Да что там, я помню их всех... Разве человека можно забыть, - добавила она с задумчивой, мягкой улыбкой. - Он всегда оставляет след. Так кого вы ищете? Возможно, я могла бы вам помочь.
Я показал ей листок с именем Клары.
Женщина улыбнулась.
- Да, да... Прекрасная была девочка. Как солнечный лучик. У нас ее так и звали – Лучик. Чистый, восторженный ребенок. Как жаль, что именно с ней такое случилось.
Я схватился за горло - от волнения его скрутило судорогой, словно невидимая рука сжала поврежденный хрящ - и дрожащей рукой вывел:
«Что случилось?»
Шариковая ручка почти порвала бумагу. Буквы кричали вместо меня.
- Ну, эта ужасная авария, перелом позвоночника. Девочка до конца жизни прикована к инвалидному креслу. А когда платежи прекратились, администрация ждала месяц... Два... Но больше ждать они не могли, понимаете? Клару должны были перевести в государственное заведение. Это страшное место. Там Лучик бы просто погас. К счастью, появилась одна благотворительница. Очень заинтересовалась ее судьбой. Эта женщина семь лет платила за Клару, а потом, когда девочке стало хуже, забрала ее к себе.
От усилий хоть как-то продышать стянутое спазмом горло у меня потемнело в глазах. Но я должен был узнать все, потому что другого шанса могло и не представиться.
"Где Клара сейчас?" - с трудом вывел я в блокноте.
Моя собеседница пожала плечами.
- Не знаю. Я ничего не слышала о ней с тех пор. Полагаю, у нее все хорошо. Новая семья. Лечение. Правда, ходить она, вряд ли, может. Хотя кто знает. Врачи считали ее безнадежной. Но ведь медицина идёт вперёд, правда?
"Имя благотворительницы? Адрес?" - написал я.
- Ну, вообще-то, я не должна... - замялась сотрудница "Тихой гавани". - А вы, собственно, кто Кларе будете?
"Брат".
- Александр?! - воскликнула она, всплеснув руками. - Господи, Александр, где же вы были все это время? Бедная девочка так вас ждала! Только о вас и говорила!
Я затряс головой, на мгновение прижал обе ладони ко рту. А потом закрыл лицо руками.
- Ой, - испугалась добрая женщина. - Ладно. Это не мое дело, извините. Домашний адрес я вам дать не могу, не имею права. Но поищите в "жёлтых страницах" фирму "Сара Ленц и партнёры". Это ее юридическая контора. Сара Ленц - известный в городе адвокат.
Я поблагодарил ее кивком, но руки от лица отнял, только когда пожилая сотрудница "Тихой гавани" со вздохом поднялась со скамейки и, пробормотав ещё раз "извините", ушла. Впрочем, мое настроение быстро изменилось. Я узнал, что с Кларой не случилось, судя по всему, ничего плохого. И хотя даже предположить не мог, кто такая эта Сара Ленц и почему она спасла Клару, меня уже захлестнуло радостное предвкушение. Я скоро увижу любимую сестрёнку и смогу поговорить с ней - пусть и таким убогим способом, при помощи блокнота.
Я шагал вдоль бесконечного серого шоссе, высматривая такси. Мимо проносились машины, обдавая меня горячим воздухом и запахом жженой резины. Небо над головой полыхало синим - с тонкими серебристыми прожилками перистых облаков. Из палисадников лился медовый запах цветов, щекотал ноздри, и затекал в горло, но не раздражая его, а смягчая, успокаивая, будто ромашковый чай. Я думал о Кларе, как мы встретимся после долгой разлуки, и улыбался тёплому и немного детскому прозвищу Лучик. Даже мысль промелькнула - совсем глупая - что если моей сестре вдруг удалось чудом встать с инвалидного кресла, то и я, может быть, ещё смогу чудом заговорить. И впервые мне хотелось... нет, не петь, этого удовольствия я хлебнул сполна. Но у меня оставалось мое тихое слово, которое внутри звучало громче песни. Оно рождалось под ритм шагов, перекатывалось на языке и солнечной лужицей растекалось в груди.
Я достал блокнот и, прижав его к колену, принялся записывать.

Пой свою жизнь,
Не по промптам, а просто так,
Словно в последний раз
Перед сломом голоса.
Видишь, из прошлого
Чёрный сочится мрак?
Видишь рассвета
Жёлтые льются полосы

Где-то вдали?
Край небес, как небрежный скрипт,
Тело взломает
И вздёрнет на дыбу душу.
Плоть онемела,
А свет на губах горчит.
Пой, как для Бога,
Но знай, он не будет слушать.

Порваны связки
В хлопья, в кровавый снег.
Голос в агонии -
Птицей увяз в болоте.
Сколько же зим,
Сколько долгих и страшных лет
Тянешь свою беду
На высокой ноте.

Я перевернул страницу блокнота и на чистом листе крупно написал:

"Юридическая контора Сары Ленц"

Пальцы дрожали, но не от страха, а от струящихся по ним горячих токов жизни. Я поднял руку и первое же такси, скрипнув тормозами, остановилось у обочины.
Водитель скользнул безучастным взглядом по листку и кивнул.
Такси снова неслось сквозь время, но теперь уже в обратном направлении - из прошлого в настоящее. Уютные частные домики сменились громоздкими современными строениями, блеском стеклянных стен враставшими прямо в небо. В какой-то момент мне почудилось, что мы сворачиваем на Гартенштрассе. Но, нет, я не успел испугаться, как мы пролетели опасный перекресток и очутились, наверное, в одном из самых фешенебельных районов города. Он, как и пригород, был малоэтажным, но не зелёным и цветущим, а стерильно холеным. Расплатившись с таксистом, я вышел из машины и огляделся. Юридическая контора располагалась в белом трехэтажном здании с зеркальными окнами, в которых мелькнуло мое бледное, нелепое отражение в сером худи. На фасаде красовалась композитная табличка с голографическим напылением "Сара Ленц и партнеры".
Я вошел и мои кроссовки глухо простучали по серому лито-полимерному полу. Если я ожидал встретить Клару прямо в холле этого дорогого офиса – а нечто такое притаилось в глубине души, несмотря на всю абсурдность, какая-то детская вера в чудо прямо здесь и сейчас – то я горько ошибся. Путь мне преградила обычная для подобных контор стойка с ресепшеном и убийственно идеальной секретаршей. Девушка в сером деловом костюме подняла голову, и ее безупречное лицо на мгновение исказилось – в этой цитадели порядка я выглядел как пришелец из трущоб.
Но я просто ударил ладонью по стойке и выложил на нее блокнот.

«Я ищу Клару Штерн. Где она?»

Девушка моргнула.
- Сегодня приема нет. Но я могу записать вас на пятницу. Как ваша фамилия и по какому вы вопросу?
Пока я крутил в пальцах ручку, раздумывая, что ответить этой пластиковой кукле, дверь кабинета за ее спиной приоткрылась.
- Кто там, Лиза?
- Извините, фрау Ленц, здесь посетитель без записи, - секретарша брезгливо взглянула на мой помятый и кое-где уже не очень чистый блокнот. – Я как раз объясняла ему правила. - И, понизив голос, как будто я не мог услышать, добавила. – Какой-то немой, ищет Клару Штерн.
За дверью помедлили.
- Пусть войдет.
Кого я ожидал увидеть, входя в просторный кабинет, обставленный тяжелой мебелью из синтетического красного дерева? Наверное, кого-то вроде разговорчивой сотрудницы «Тихой гавани», может, только помоложе, и, конечно, с добрыми глазами. Ведь она спасла Клару, милого Лучика, единственного светлого человека в моей жизни. Я ей в ноги готов был упасть – и в переносном, и в прямом смысле. Но навстречу вышла шикарная женщина – иначе и не скажешь, обдав меня ароматом изысканного парфюма. Очень красивая, наверное, немного старше меня, лет сорока пяти – пятидесяти, ухоженная с головы до пят, так что я по сравнению с ней казался, ну... пожалуй, каким-то безродным бродягой. Каштановые волосы уложены в безупречное каре. Костюм из синего шелка облегал слегка грузную фигуру, но сидел на ней, как влитый. А на лацкане поблескивало что-то яркое и острое, может быть, бриллиантовая брошь. Она была человеком из мира, который когда-то прожевал меня и выплюнул, и вверг в большую беду.
А в ее прозрачно-серых глазах... в них сквозило что-то странное, то ли глубокая печаль, то ли затенённый стыд, то ли чувство вины, какое-то непонятное смущение перед жизнью. Такое, что моя интуиция вскрикнула. Но когда я ей верил?
- Это вы искали Клару? - Сара Ленц смотрела на меня, стоящего перед ней в помятой одежде, не с презрением, а в замешательстве. - Кто вы ей?
Меня отчего-то охватила робость, а может, неясное беспокойство. Я и сам не понимал, в чем дело, но что-то было не так.
«Промпт...» - начал я про себя и запнулся. Да и то сказать, какой промпт мог бы тут помочь?
Видимо, при попытке выговорить внутреннюю команду, мои губы шевельнулись, потому что Сара подалась ко мне.
- Простите, вы что-то сказали?
Я затряс головой и показал на свое горло, а для пущей убедительности накарябал в блокноте:
"Не могу говорить. Была операция".
Она медленно кивнула, с тревогой вглядываясь в меня, и повторила свой вопрос:
- Так кто вы Кларе? Как ваше имя?

«Штерн, - ответил я. – Ее брат».

Породистые, украшенные жемчужным маникюром руки взметнулись ко рту.
- Алекс?!
Она смотрела на меня, как на призрака, явившегося из далекого прошлого.

«Да, это я».

Сара Ленц быстро справилась с шоком, если это был шок. Несколько минут мы смотрели друг на друга – она на меня почти с ужасом. Я на нее – с недоумением.

«Где Клара? – написал я снова. – Можно увидеть ее прямо сейчас?»

Сара вздохнула.
-Александр, присядьте, пожалуйста. Вот сюда, - она отодвинула от стола светлое кожаное кресло в виде ракушки, и я опустился в него.
Оно оказалось странно удобным, я словно погрузился в нежную морскую пену.
- Мне жаль, Алекс, - мягко произнесла Сара. – Но Клары больше нет. Три года назад... Сердечная недостаточность.
И мое небо обрушилось. Мир вокруг качнулся и замер, и в ту же секунду горло словно перерезало невидимой леской. Свежие швы натянулись, превратившись в раскаленную проволоку. Я пытался вдохнуть, но гортань захлопнулась, как тяжелый шлюз. Лицо горело, кровь стучала в ушах, а во рту разливался слишком хорошо знакомый медный привкус... Я смутно чувствовал, как Сара подносит к моим губам стакан с водой, но не мог сделать ни глотка. Ощущал ее ладони у себя на плечах, ее пальцы на моей руке.
А когда приступ прошел, я еще долго сидел, оглушенный, не понимая, как жить и что делать дальше. Последняя ниточка, соединявшая меня с прошлым, порвалась, и глупая надежда, что я еще могу стать кому-то нужным, обрести потерянную семью, жить, как все люди, растаяла, как сосулька на солнце.
- Мне правда, очень жаль, Александр, - Сара сидела напротив и заглядывала мне в лицо. – Можно, я сделаю вам чай?
Я кивнул и трясущейся рукой вывел в блокноте:

«Извините. Как это случилось?»

- Не извиняйтесь, я все понимаю. Клара ушла тихо, во сне. Если вас это хоть немного утешит... Скажу – она не мучилась. И вас вспоминала до последнего дня. Но, Александр, - она помедлила, - где вы были? Мы искали вас. И я, и Клара. Давали объявления в газету. Обращались в полицию, к частным детективам. Клара ждала. И все эти годы – пустота. Ни одной записи, ни следа. Где вы прятались?
Я медленно поднес ручку к бумаге. Пальцы едва слушались, как будто я снова сидел в кресле лирала – не на режиме «паузы». Я не мог рассказать ей про Нейроад. Не мог описать бокс, наушники, бесконечные промпты, которыми меня пытали двадцать четыре часа в сутки, свое бессилие и отчаяние. Она приняла бы меня за сумасшедшего, эта холеная, успешная женщина. И окатила бы презрением. А может, испугалась бы длинных рук корпорации.

«Тюрьма, - вывел я одно-единственное слово крупными черными буквами. – Строгий режим. Двадцать лет».

Что ж, я, пожалуй, не лгал. Если не считать того, что Нейроад на самом деле был страшнее любой тюрьмы, так что самый строгий режим по сравнению с ним показался бы раем. А еще того, что в заключении я находился безвинно. Но объяснять все эти тонкости у меня уже не оставалось сил.
Я видел, как она вздрогнула. Как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край стола. Сара поверила сразу – а почему бы и нет, моя легенда звучала правдоподобно. Наверное, в ее голове тут же сложилась вся цепочка: авария – двое сирот, оставшихся без дома и денег – тяжелая инвалидность Клары – отчаяние брата... А дальше – преступление: грабеж или кража, возможно, случайное убийство. И двадцать лет за решеткой.
- Господи, - выдохнула она, проведя по лицу быстрым, злым жестом, словно смахнула слезу. – Двадцать лет. Александр... я не знала. Это ради нее, да?
И снова я кивнул, ведь и это было почти правдой.

«У вас есть ее фото?» - написал я в блокноте.

- Конечно, - поспешно отозвалась Сара. - Сейчас.
Открыв ящик стола, она достала из него снимок, положила передо мной и вышла, оставив меня наедине... с Кларой.
Ну вот и свиделись, сестренка. Какая ты стала взрослая и красивая, и очень похожая на нашу с тобой маму. Я-то помнил тебя совсем ребенком. Да и не помнил толком, три миллиона промптов из кого угодно вытравят память о самом дорогом.
На фотографии Клара сидела в каком-то саду, с пледом на коленях, почти скрывавшем инвалидное кресло. На лице – светлая улыбка, чуть-чуть грустная, но все равно при взгляде на нее в душе растекалось тепло. Светлые волосы распущены и мягкими волнами падают на плечи. Легкая челка как будто растрепана ветром. Лучик... А сверху, почти касаясь ее головы, свисают длинные фиолетовые гроздья глицинии.
Не знаю, сколько я так просидел. Облик Клары мутнел и расплывался в слезах. А из меня, как из проколотого шарика, словно выпустили весь воздух. Я даже не мог сунуть руку в карман и вытащить бумажную салфетку.
Сара вернулась, когда тени в кабинете стали длиннее. В руках она держала чашку мятного чая, которую и поставила передо мной.
- Вам лучше, Александр? – спросила тихо.
Я молчал, не зная, что ответить, и не понимая, надо ли отвечать. Внутри было пусто. Слезы стекали по щекам и капали в чай.
- Вам есть куда идти?
Я, наконец, поднял чашку обеими руками и осторожно отхлебнул. Приятное тепло растеклось в горле, и мне чуть-чуть полегчало.

«Да, - написал я в блокноте. – Снял комнату у пожилой фрау».

Сара не поинтересовалась, на какие деньги, возможно, подумала, что в долг.
- Я... Алекс, я не могу отпустить вас просто так, – она говорила очень бережно, как будто боялась обидеть. Откуда ей было знать, что способность обижаться вытравили из меня давным-давно? – Скажите, чем я могу помочь? Ради Клары. Вам, наверное, нужна работа? Я не знаю, чем вы занимались до тюрьмы. Клара, говорила, что страховками. Не очень успешно.

«Безуспешно», - ответил я и уронил ручку на стол.

- Мне надо оцифровать архив. Он там, в подвале. Возьметесь? Никаких особых навыков не нужно, только...
«Только небольшой апгрейд!» - прокричало что-то внутри меня, и я вздрогнул, как гитарная струна от резкого щепка.
Да, я отчаянно нуждался в работе, но как вкусен сыр в мышеловке уже убедился на собственном горьком опыте.
Не знаю, какое слово меня триггернуло, возможно, оцифровка, но я как наяву услышал голос Сары, произносящий : "Для доступа к архиву нам придется установить вам нейро-интерфейс. Это совсем не больно. Контракт вы юридически можете расторгнуть в любой момент..." А потом она нажмёт на кнопку и в кабинет войдут двое дюжих санитаров со шприцем и... Ну, вряд ли с ларингоскопом, в моем горле больше нечего искать. Но кто знает, что ещё может измыслить дьявольский человеческий ум?
Я уже прикидывал вероятный путь отступления - вокруг стола до подоконника, а там - либо распахнуть окно, либо, если оно заблокировано, выдавить стекло локтем. Убежать через дверь мне, наверное, не дадут, не дураки же они?
Сара с тревогой заглянула в мои испуганные глаза.
- Вас что-то смущает, Александр? Я же вижу, вас что-то смущает.
Я качнул головой.

"Что я должен делать?"

- Ничего особенного. Переносить с аналога в цифру. То есть, сканировать бумажные документы, старые дела, справки, договоры, решения суда и вносить все это в цифровой каталог. И все. Ещё по мелочи...

Я слушал, и постепенно моя паранойя пошла на убыль. Я понял, что речь идёт об обычной канцелярской работе, к тому же почти идеальной для меня. Отдельный кабинет, даже целый подвальный этаж. Никаких лишних людей, презрительных взглядов и мучительных вопросов. Покой, тишина, бумаги. И никаких апгрейдов.

"Согласен. Спасибо", - написал я в блокноте.
Она облегчённо выдохнула.
- Прекрасно, Александр. Тогда завтра в десять.
Я накрыл ладонью фотографию Клары.

«Можно, я возьму?»

- Конечно, Алекс, берите! Это – для вас.

Благодарно кивнув, я спрятал снимок между страницами блокнота, и так – прижимая его к груди – вышел из офиса Сары Ленц.

По дороге домой я забежал в дешевый супермаркет и купил себе кое-что из одежды, рассудив, что даже работая в подвале, мне придется время от времени сталкиваться с другими сотрудниками. Да и полученные в Нейроаду тряпки давно пора было постирать. Впрочем, и особенно наряжаться не хотелось. Поэтому я выбрал: простые темные джинсы, мягкие кожаные туфли и темно-серую водолазку из плотного хлопка. Когда я натянул все это на себя в примерочной кабинке, высокая горловина мягко обхватила шею, скрыв уродливый багровый шрам. Из зеркала на меня взглянул обычный сорокалетний мужчина, может быть, чуть потрепанный жизнью, бледный и с грустными глазами. Я улыбнулся ему понимающе... И направился к кассе – платить за вещи. Еще один кусочек моей свободы улетел вникуда. А впрочем, имея работу, волноваться было не о чем.
Я вернулся на Кленовую аллею, когда уже стемнело, и небо над городом окрасилось в глубокий синий цвет. Сад за окном тонул в беловатом лунном тумане. Фрау Берта что-то напевала на кухне, из-за двери тянуло вкусными запахами. Но есть не хотелось, а пение доброй старушки – резало по живому.
Я поднялся к себе, закрыл дверь на защелку и только достал из блокнота фотографию. Поставил ее на комод, прислонив к зеркалу. Лучик...
В тусклом свете настольной лампы фиолетовые гроздья глицинии казались почти черными. А Клара улыбалась... и от этой ее улыбки становилось и светло, и горько на душе.
Я вспомнил, как пел для нее по чужому промпту, представляя себе, как мой голос белой птицей вырывается из ада и летит к любимой сестренке, обнимает ее, утешает. Рассказывает о моей боли, обо всем, что я терплю ради нее. Сейчас для Клары пело мое тихое слово, устремляясь сквозь пространство и время туда, где она теперь.
Я сел за стол, чувствуя, как под новой водолазкой по коже ползут мурашки. Я не мог больше плакать – слез не осталось, и просто открыл блокнот на чистой странице. И начал писать:

Сила ростка безгласна.
Тихо на пепелище
Вырастет, сдвинет камни,
Глину, сухой песок.
Это не крик, не чудо,
Это цветенье жизни.
К солнцу протянет стебель -
Тонок и невысок.

Сила ростка в упрямстве
В сердце, как камнеломка,
Что-то растет сквозь уголь,
Сквозь черноту и боль.
Горло глотает воздух,
Корни вдыхают воду,
А над страданьем - купол
Бережно голубой.

Солнечным льдом сосулька
Тихо журчит, струится.
Талые воды льются,
Сладки, как лимонад.
В рёбрах гуляет ветер,
В горле застряла птица,
Бьётся, кровит и ранит,
Тянет во тьму - назад.

Птицу сожму в ладонях,
Пусть превратится в камень,
В лёд, в пустоту, в смиренье,
Долгое, будто стон.
Разве тебя не ждал я?
Разве тебе не пел я?
Ночь обступает жутко,
Плотно, со всех сторон.

Перечитал еще раз, положил ручку на стол и поставил альбом рядом с фотографией Клары. Моя сестренка все так же улыбалась из-под фиолетовой глицинии. Теперь я видел в ее глазах не только свет, но и то самое, долгое как стон смирение, о котором только что написал. Она ждала меня – все еще ждала. А я пел ей из своего бокса, и между нами лежала целая пропасть из лжи, насилия и потерянных лет.
Я встал из-за стола и подошел к окну. На ветру плескались серебристые верхушки яблонь. Я поправил воротник водолазки, как будто мягкая ткань меня душила. С завтрашнего дня я буду работать на Сару Ленц и окончательно вольюсь в ритм большого города. А сегодня птица в моем горле трепыхалась, как в агонии. Я хотел чтобы она умерла.
- Прощай, Лучик, - шепнул я одними губами. Звука не было, только слабое дуновение воздуха.

Моя работа в архиве была тихой и монотонной, как затяжной дождь за окном. Впрочем, в подвале окон не было, а только длинные гудящие лампы дневного света по стенам и на потолке. Они напоминали мне Нейроад, но тут уж ничего не поделаешь. Я понимал, что этот ад со мной навсегда – и только стискивал зубы, когда накатывали пугающие флешбэки. А в основном, я действовал, как машина, не слишком задумываясь, что я делаю и для чего это нужно. Я брал со стеллажа папку и, развязав пыльные тесемки, лист за листом укладывал ее содержимое в сканер. Щелчок – и чужая тяжба за наследство или отчет о сносе старого склада превращались в пиксели на экране. Сара не указывала мне, какие документы оцифровывать первыми, похоже, ей было все равно. Подозреваю, что и архив этот на самом деле никому не сдался...
Зато она сама часто спускалась ко мне в подвал. Приносила термос с теплым настоем шиповника – «для горла», иногда мятный чай. В обед – бутерброды или заказывала суп из ближайшего ресторана. Про деньги не хотела даже слышать, а только печально улыбалась:
- Это за счет фирмы.
Однажды она коснулась моего плеча, когда я задремал над папками. Я вскочил, ожидая удара током, но увидел только ее прозрачные глаза. Сара смотрела мягко и задумчиво, и снова я поймал в ее взгляде то самое выражение затаенного стыда, поразившее меня при первой встрече.
Ее ненавязчивая забота не то чтобы напрягала, но смущала меня. Я никак не мог взять в толк, что ей на самом деле нужно. У меня совсем не было опыта общения с женщинами, во всем, что касается флирта, романтики я застрял в возрасте девятнадцати с половиной лет.
Помню, в самом начале она сказала: «Я делаю это ради Клары». И разговаривали мы, в основном, о Кларе. Вернее, говорила она – а я, немой собеседник, внимательно слушал.
- Знаешь, Алекс, - рассказывала Сара, - какой она была... легкой... впечатлительной, как ребенок. Легко смеялась и легко плакала. Однажды прорыдала три дня, услышав по радио какую-то песню.
Я оцепенел, но моя благодетельница ничего не заметила.
- Ей... представляешь... почудилось, что это ты ее зовешь. Она как будто узнала твой голос.

«Какая песня?» - вывел я в блокноте и уронил ручку на пол.

Сара наклонилась и подняла ее, прежде чем я сам успел это сделать.
- А? Не знаю, Алекс, не помню уже. Какая-то глупая эстрадная песенка, каких сотни и тысячи. Я не люблю такие. Но Клара потом не пропускала ни одной трансляции... Все надеялась на повторение.
Я больше не мог это слышать и, извинившись жестом, выбежал в коридор.

Иногда – если мне не удавалось сбежать из офиса раньше – Сара подвозила меня на своей дорогой машине. В салоне пахло кожей и цитрусовым ароматизатором, и играла тихая музыка. Блюз или что-то такое. И, хотя музыку я терпел с трудом, все равно ехать на машине было приятнее, чем трястись в городском транспорте. А брать каждый раз такси я не мог себе позволить.

С первой зарплаты я купил себе подержанный ноутбук в маленькой лавке электроники за углом. Не в сияющем торговом храме, а там, где пахло пылью и старым пластиком. Я принес его домой чуть ли не тайком, как украденный – в пакете из дешевого супермаркета и тут же заперся с ним в комнате.
Не то чтобы мне хотелось видеть в своей спальне лишний экран. Но я должен был прорубить себе хоть какое-то окно во внешний мир, а не сидеть, будто кролик в норе. К тому же мелькнула бредовая мысль, загрузить специальную программу и выучить жестовый язык, обретя тем самым хоть какую-то речь, пусть и среди глухих. Это могло пригодиться в будущем. От идеи купить смартфон с синтезатором голоса я отказался сразу. Услышать свои собственные мысли, озвученные говорящим гаджетом, почему-то казалось невыносимо страшным.
Я поставил ноутбук на стол и первым делом заклеил объектив камеры куском черного пластыря. Нажал кнопку. Экран вспыхнул мертвенно-синим, и тут же на нем стали всплывать рекламные баннеры. Крутящаяся золотая арфа - и надпись яркая, агрессивная: «Корпорация Нейросад объявляет о новом наборе талантов. Наш золотой фонд растет...»
Я отшатнулся так резко, словно из экрана на меня выпрыгнула гадюка. Горло наполнилось знакомым медным привкусом крови. Мои мучители были везде. Они дышали мне в затылок через каждый кабель. Я спрятал гаджет в ящик стола и трижды проверил защелку на двери. Еще часа два после неудачной попытки «выйти в мир» меня трясло. Ночью мне снилось, что ноутбук в ящике тихо поет моим голосом.

В пятницу перед выходными я работал допоздна. Папка с делом «Миллер против застройщика» оказалась какой-то бесконечной, и я увлекся. Конечно, я мог доделать ее и позже, но не хотелось оставлять документы в таком – разобранном виде. Мой блокнот, открытый отнюдь не на чистой странице, лежал на краю стола, я совсем забыл о нем, а зря.
Я не заметил, как Сара вошла и остановилась у меня за спиной, только почувствовал, как повеяло тонким ароматом цветущего луга. Ее духи. Я медленно обернулся – ее взгляд был прикован к блокноту, глаза изумленно распахнуты.
Я знал, что там написано – мое тихое слово. Я не укрыл его, не спрятал, а оставил неосторожно сверху – на виду, и Сара его читала.

А голос сломался,
как стебель сухой рогоза.
Я ветром пою,
Я гоню немоту от губ.
Пью свет, как микстуру,
желтками глотаю звёзды.
Я песню лечу.
Отзвук слова тяжёл и груб.

Он костью вонзается
в горло - горяч, как солнце.
Я кровью плююсь,
Я срываю с души печать.
Но голос сломался,
А ветер у ног улёгся,
Не выплюнуть слово,
Не спеть и не прокричать.

То боль превращения -
Душно, тревожно, скверно,
Проглочено слово,
Осколками колет бок.
Да, стебель рогоза
Не склеить уже, наверно,
Но тянется к солнцу
От корня живой росток.

- Александр... – Сара подняла глаза от листка, а я почувствовал себя перед ней беспомощным и обнаженным, как перед Мартой, когда она водила меня в душ. – Простите, я не должна была. Но это... Господи.
Я пожал плечами и отвел взгляд.
- Алекс, - произесла она с мягким нажимом. – Пожалуйста, приходите ко мне завтра на ужин. Часов в шесть, хорошо? Нам нужно поговорить. Обязательно. Это... очень важно.
И перевернув страницу в блокноте, она написала адрес. «Глокенштрассе, 25». Я немного знал этот богатый район еще по прошлой жизни. Помню, как ходил туда вместе с Кларой любоваться на красивые дома – каждый в уникальном архитектурном стиле. Не улица, а витрина.

Когда одинокая женщина (а из наших бесед я знал, что Сара одинока) приглашает к себе домой на ужин мужчину – что это значит? Или это ничего не значит, и она, в самом деле, просто хочет поговорить? Я боялся ошибиться и чего-то не понять. Или понять неправильно. Боялся, что мое тело подведет меня в самый неподходящий момент. И еще меня терзал какой-то смутный страх, я даже не знаю перед чем. Предчувствие, возможно.
И, действительно, с самого начала все пошло не так. Едва я вышел из метро вблизи Глокенштрассе, как дорогу мне перебежала черная кошка. То есть, не собственно кошка, а вертлявый журналист то ли местного радио, то ли газеты. Этот парнишка с диктофоном вывернулся из какого-то подъезда и, подскочив ко мне, наставил микрофон прямо мне в лицо.
- Господин Штерн? Я из «Хроники».
Я понятия не имел, хроники чего, но испуганно отшатнулся.
- Мы проводим расследование по «Нейросаду». Вы ведь бывший лирал? Один из тех, кого недавно отпустили?
Мой «параметр страха» мгновенно зашкалил. Ноги подогнулись, словно поролоновые, и я прижался спиной к холодному стеклу витрины. Казалось, из каждой камеры на улице на меня смотрит лично Клаус Шмитт.
- Скажите, это правда, - наседал паренек, - что там нарушают права человека? Что вас держали на психотропах? – журналист совал мне под нос свой гаджет, не зная, что я не могу говорить. – Люди рассказывают о жестокости. Вас били?
Я смотрел на него, чувствуя, как в горле закипает ледяное крошево.
«Били? – хотелось прохрипеть. – Они уничтожили меня. Стерли в пыль. Выпили мою жизнь без остатка».
Но вместо этого я лихорадочно открыл блокнот. Пальцы дрожали так, что стержень чуть не порвал бумагу, а перед глазами плясала черная мошкара и жалила прямо в мозг.

«Там было хорошо, - вывел я кривыми печатными буквами. - Корпорация заботилась обо мне. Я благодарен за все».

Журналист разочарованно хмыкнул, что-то пробормотал и исчез. А я остался ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

«Трус, - ругал я себя, шагая вниз по улице, в сторону Глокенштрассе. – Раб и ничтожество!» Мне хотелось вырвать этот лист из блокнота и съесть его, чтобы уничтожить следы своего позора.
Я не мог явиться к Саре трясущимся и в слезах, поэтому еще немного покружил по району и в итоге опоздал на полчаса.
Наконец, я взял себя в руки и позвонил в дверь дома номер двадцать пять, кстати, гораздо более скромного, чем я рисовал себе в воображении. Обычный беленый домик, по виду, скорее загородный, с одной стороны – гараж, с другой – узкая железная калитка в сад. Над входом - немного старомодный фонарь, на двери – католический веночек, не как символ религиозности, конечно, а просто дань моде.
«Здесь жила Клара», - подумал я с тихой нежностью. А еще я очень надеялся, что сегодняшний вечер ограничится простым чаепитием, воспоминаниями о Лучике и легкой беседой. После столкновения с журналистом я чувствовал себя грязным и совершенно разбитым, не готовым ни к флирту, ни, тем более, к сексу, ни к каким-то важным разговорам.
Дверь открылась. Сара стояла в неярком свете прихожей, и на мгновение мне захотелось развернуться и убежать обратно на улицу. Но на ней было мягкое домашнее платье, волосы слегка растрепаны – не женщина-вамп и не блестящая деловая леди, а просто... подруга, близкая, человечная, сама как будто слегка растерянная. И я успокоился.
- Александр, - она улыбнулась, но в глазах оставалось что-то тревожное. – Вы опоздали. Я уже начала волноваться. Проходите скорее, на улице холодно. И, пожалуйста, не разувайтесь, - добавила, увидев, что я уже начал снимать уличные ботинки. – Проходите сразу в гостиную.
Я вошел, стараясь не стучать каблуками по зеркальному паркету.
Гостиная показалась мне воплощением дорогого уюта. В камине беззвучно полыхал голографический огонь. Идеально выверенные языки пламени плясали над керамическими углями, рассыпая искры, которые гасли, не долетая до ковра. От него не пахло дымом, он не трещал и не давал никакого жара – безупречная цифровая иллюзия. Я смотрел на его мерцание и думал, что и сам я такой же голографический отблеск того Александра Штерна, который когда-то умел чувствовать настоящее тепло. В этой огромной комнате все было сияющим и странно ломким: тонконогие столики, прозрачные шторы, похожие на застывший туман, и бесконечный хрусталь. Он сверкал повсюду — в люстрах, в бокалах, в узких вазах. Казалось, стоит мне неловко повернуться, и этот хрупкий мир разлетится в пыль со звоном, который мое горло уже не выдержит. У окна застыла напольная китайская ваза с пучком сухих камышей. А посередине комнаты — стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, серебро, хрусталь и маленький букетик голубых незабудок в центре. Запах дорогого вина и запеченного мяса смешивался с ароматом духов Сары, создавая плотный, душный коктейль.
- Присаживайтесь, Александр, - Сара указала на стул, и я опустился на него, чувствуя себя неловко посреди этого богатства. Мой блокнот в кармане казался сейчас неподъемным, как надгробная плита.
Я старался не смотреть на стол, на его пугающее изобилие. Мой взгляд метнулся к тяжелому буфету «под мореный дуб», стоящему у дальней стены. И там я увидел ее... Клару.
Тоже выросшую, но фотография – другая. Не та, профессиональная из сада с глицинией, а сделанная здесь, в этой комнате, у голографического камина. Здесь Клара выглядела совсем домашней, в вязаном кардигане, с альбомом для рисования на коленях и... смеющаяся. Она смеялась, глядя в объектив, и в уголках ее глаз собрались те самые живые морщинки, которые я вдруг вспомнил... а казалось, что уже забыл окончательно. Клара не позировала, она была дома.
На мгновение мне почудилось, что я слышу этот смех – тонкий, как звон хрусталя на столе – и ледяное крошево в горле начало таять, превращаясь в удушливый ком.
- Она любила этот дом, - тихо сказала Сара, усаживаясь напротив меня. – Здесь она не была... выжившей. А просто Кларой.
Я улыбнулся и быстро написал на чистом листе в блокноте:

«Я благодарен. Очень. За Клару. За все».

Сара ответила мне долгим и странным взглядом, от которого у меня внутри зашевелилось... нет, не подозрение. Предчувствие, наверное. Потом открыла бутылку и разлила вино по бокалам.
- Алекс... можно на «ты»?
Я кивнул.
- Мне нужно сказать тебе кое-что. И, возможно, сейчас ты не будешь мне так благодарен. Я не хотела сначала, но... думаю, ты должен знать.
Я поежился, хотя все еще ничего не понимал.
- Да... – вздохнула Сара. – Ты имеешь право знать правду... Но сначала выпьем.

«За нас», - написал я, может быть, немного дерзко, но я и в самом деле так себя чувствовал в тот момент.

И, поднеся бокал к губам сделал крошечный глоток. Я боялся, что вино обожжет горло и я, не дай Бог, закашляюсь. Оно, действительно, обожгло – но слегка. Вкус оказался приятным, слегка горьковатым, слегка цветочным. Еще глоток – и по телу разлилось солнечное тепло. Я расслабился.
Сара наклонилась ко мне через стол.
- Алекс, послушай... Я должна признаться, - прошептала она. – Я разрушила твою жизнь... Это я виновата, что ты потерял все.
Она смотрела на свои тонкие пальцы, сцепленные на столе, и не видела моего застывшего взгляда. Но мир внутри меня уже треснул. Слово «виновата» сработало как детонатор. Двадцать лет я подсознательно жадл этого момента, когда окажусь со своим злейшим врагом лицом к лицу. Двадцать лет я пел колыбельные и гимны для тех, кто купил мою плоть через «Эхо».
Джоржик! Это имя вспыхнуло в мозгу огненно красным промптом. Перед глазами поплыли серые стены Нейроада. Она – та самая. Это она заманила меня на Гартенштрассе и продала в рабство!
И грянул взрыв. Я вскочил, опрокидывая стол. Хотел закричать, выплеснуть в лицо этой «благодетельницы» все отчаяние последних двух десятилетий, но гортань ответила коротким, сухим щелчком. Воздух застрял в горле, как колючая проволока. Я широко разевал рот, но из него вырывался только рваный, сиплый свист. Мои связки, эти жалкие ошметки плоти, бились в судороге, не рождая ни звука.
Я схватил с пола тяжелую бутылку. Размахнулся – и стекло буфета разлетелось мириадами искр. Это был мой голос, единственный, который у меня остался. Звон бьющегося стекла – мой крик.
Я швырял на пол книги, бил хрусталь, ронял стулья, задыхаясь от собственной немоты. Лицо горело, кожа на шее натянулась, готовая лопнуть. Я видел, как Сара забилась в угол, закрыв лицо руками. Она что-то кричала, но я не слышал – в моих ушах гремел фантомный хор LIRAALа, требующий, чтобы я пел.
В общем, я разгромил там все, в этой чудесной, богатой комнате. А потом сбежал... Хорошо, что дверь оказалась незапертой, хотя в своем припадке я бы, наверное, вынес ее вместе с замком.

Я бежал по Глокенштрассе и дальше, не разбирая дороги. Холодный ночной воздух обжигал легкие, вытесняя запах дорогого парфюма и жареного мяса. Руки дрожали, я чувствовал на ладонях липкую влагу – то ли вино, то ли кровь. В голове все еще гремел фантомный хор, требуя песни, метались какие-то промпты, и вообще, царил полный хаос. Я ненавидел Сару-Джоржика. Я ненавидел этот мир, где за боль платили кровавыми деньгами.
Не помню, по каким улицам я слонялся полночи в скользком свете фонарей. Начал накрапывать дождь. Мой гнев постепенно остыл, сменившись невыносимым стыдом и ощущением необратимости. Я разрушил в своей жизни все – абсолютно все, что только можно было разрушить. Сара меня, конечно, уволит и выкатит огромный иск за поломанное имущество. Она – влиятельный адвокат и способна оставить меня без гроша в кармане, а у меня даже нет голоса, чтобы хоть как-то защититься. Я уже видел, как в мою комнатку в доме фрау Берты вламываются судебные приставы. А что будет дальше? Накажет ли она меня как-то еще? Наверное, нет, но и этого достаточно.
У меня даже мелькнула бредовая мысль написать в редакцию «Хроник», чем бы эти хроники ни были, и рассказать им все. А потом покончить с собой. Только – быстро. «Нейросад» не должен захватить меня живым. Все, что угодно, только не это.
Не знаю, привел бы я свой план в исполнение или нет. Думаю, что вряд ли, я для такого слишком труслив. Но вернувшись домой, я достал из ящика свой ноутбук и надавил на клавишу включения.
Экран озарился синим, а в углу, рядом с иконкой электронной почты появилось входящее сообщение. Я нажал на него.

«От: Сара Ленц. Тема: Прочитай, пожалуйста»

Я ожидал обвинений или угроз, но увидел – исповедь.

«Алекс,
Я пишу это не потому, что надеюсь на прощение. Сегодня я увидела в твоих глазах такую ненависть, что мне стало страшно – не за себя, а за то, какую бездну я в тебе вскрыла.
Ты написал, что был в тюрьме. Ты показал на своё горло. И я поняла: всё это время, пока я жила в достатке, пока училась и строила карьеру, ты проходил через ад, который начался той ночью на зимней дороге. Я ехала слишком быстро и не справилась с управлением, мой фиат вынесло на встречную полосу и столкнуло в лоб с машиной твоих родителей.
Я не знала, куда ты исчез двадцать лет назад. Я искала тебя, чтобы помочь, но ты словно испарился. Мы с Кларой обе тебя искали, и меня не покидало ощущение, что с тобой происходит что-то ужасное. Всё это время я пыталась отдать долг Кларе. Я оплачивала пансионат, я забрала её к себе, когда ей стало хуже. Я надеялась, что если я спасу её, Бог простит мне смерть твоих отца и матери.
Но я не знала, что ты болен. Не знала, что ты лишился голоса. Глядя на блокнот в твоих руках, я понимаю: ты расплачивался за мою ошибку своим здоровьем в тех местах, о которых страшно даже подумать.
Твое место в архиве останется за тобой. Я попрошу секретаршу приносить тебе обед и мятный чай и больше не побеспокою своими расспросами.
Может быть, когда-нибудь ты все же сможешь меня простить.
Сара».

Я дочитал письмо, и экран ноутбука поплыл перед глазами. В комнате царила тишина, и только мелкие, острые капли дождя барабанили в стекло, словно отсчитывая секунды моего позора. Сара не была Джоржиком. Она, вообще, не имела никакого отношения к «Нейросаду», скорее всего и не знала о нем. А просто... черный лед на дороге, высокая скорость и страх сидящий за рулем девчонки, растянувшийся на два десятилетия. Она не продавала меня Лираалу. Она всего лишь... не справилась с управлением.
Я посмотрел на свои руки – костяшки сбиты в кровь после сегодняшнего погрома. Если бы только я не сорвался и выслушал ее... Если бы она сказала как-то по-другому... Но откуда ей было знать? Я подумал, что, наверное, смог бы простить Сару. Ее вина была страшной, но... человеческой. Не хладнокровное предательство, а трагическая случайность.
Я сидел в пустоте, словно выброшенный в открытый космос. А потом медленно, словно под гипнозом, открыл браузер и набрал знакомый адрес чата.
Я не искал мести и не искал Джоржика. Возможно, он уже давно сгинул в бездне Нейроада. Я просто хотел коснуться кого-то словами, выплеснуть свое одиночество, увидеть, как буквы складываются в смыслы на экране.
Интерфейс «Эхо» почти не изменился за двадцать лет. Те же бегущие строки, те же ядовитые цвета.
- Привет, друг, - написал я в пустой строке.
- Привет-привет, - с готовностью откликнулся чат. – Как поживаешь?
Время словно остановилось и обратилось к истоку. Сейчас я пожалуюсь Джоржику на жизнь, меня пригласят на Гартенштрассе и превратят в лирала. Или нет... Я напишу, что все хорошо, поболтаю о пустяках, а потом выключу компьютер и уйду – в свою жизнь. И весь этот ужас окажется страшным сном.
Я встряхнул головой.
- Прекрасно, друг. Спасибо!
- Молодец, - побежала ответная строка чата. – Уважаю. После всего, что было, поживать прекрасно – это сильно.
- Что?
- Да ладно, Алекс, что ты как маленький. Незачем нам с тобой играть в анонимность, правда?

Я замер, не смея вздохнуть. В горле «птица» вскрикнула и забилась о гортань, об ошметки голосовых связок. Кто это? Шмитт? Джоржик? Или просто один из тысяч фанатов, которые годами скачивали мои стоны, упакованные в красивые мелодии?
- Ты кто? – прокричал я капслоком. – Откуда ты меня знаешь?
- Тебя все знают, — мгновенно выплюнул чат. — Лирал. Золотой баритон с вырезанным будущим. Мы слышали, тебя списали в утиль. Сказали, ты больше не поешь. Это правда? Или Корпорация просто обновила прошивку?
Я хотел закрыть ноутбук. Спрятать его обратно в ящик, заклеить вторую камеру. Но следующая строка заставила меня задохнуться.
- Не парься, друг. Тут многие за тебя болели. Кстати, хочешь послушать, как ты звучал на пике? На, держи ссылку. Это из последнего, перед тем как ты «замолчал». Наслаждайся своим бессмертием.
На экран выскочила ссылка, и я нажал на нее. Комната наполнилась сильными и мягкими звуками моего голоса – моего прежнего голоса – текущего, как волны – энергичными толчками. О чем была песня, я не понимал, в висках стучала кровь.
- Кстати, - снова ожил чат, - твоя Марта жива и скоро сломается. Сопрано – хрупкий голос. Она уже поет через сильные фильтры. Так что еще год-два и спишут, как и тебя. Думаю, она живет надеждой.
- Ее отпустят? – спросил у невидимого собеседника, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
- Если не изменится последняя директива. Кстати, тебе повезло. Раньше отработанных лиралов усыпляли уколом. Руководство не любило оставлять следы, сам понимаешь. А потом кто-то на них наехал, не знаю, кто-то сверху, мол, от вас сотрудники живыми не выходят. Ну, и вот.
Я тяжело выдохнул и выключил песню. На мой маленький мир обрушилась тишина.
- Ну, ладно, Алекс. Рад был поболтать. Постарайся... ну, не начать с чистого листа, это невозможно. Но что-нибудь сделай со своей жизнью. И не забывай, лирал, ты – наш.
Текстовое поле окуталось облаком смеющихся смайликов, и чат «умер».
Если последняя фраза была шуткой – то мерзкой. От нее меня обдало липким ужасом. Несколько минут я сидел в гулкой пустоте, но понемногу в голове прояснилось.
Марта скоро выйдет на свободу! И я буду тем, кто встретит ее за вратами ада.
Я на руках пронесу ее через этот горький остаток жизни. Я заставлю ее забыть тот ужас, через который она прошла. И сам постараюсь забыть, через что прошел я.
- Друг, - торопливо написал я в чате, - дай знать, когда Марту спишут. Пожалуйста!
Но мой собеседник из «Эхо» исчез.

Я пишу на чистом листе последний промпт:

[PROMPT_ID: SELF_01]
SOURCE: АЛЕКСАНДР ШТЕРН
OBJECTIVE: МАРТА
ИНСТРУКЦИИ:
ИГНОРИРОВАТЬ ВНЕШНИЕ ФИЛЬТРЫ.
СИНТЕЗИРОВАТЬ СМЫСЛ ИЗ ТИШИНЫ.
ПРЕКРАТИТЬ ТРАНСЛЯЦИЮ БОЛИ.
ПАРАМЕТРЫ:
— СТРАХ: 0.0%
— СТЫД: OFF
— НАДЕЖДА: 100.0% (STABLE)
СТАТУС: СВОБОДЕН.

И, как ещё, кажется, совсем недавно в Лираале, мое тело реагирует на него. Я снова пою - не голосом, которого больше нет, а всем своим существом. Пою о надежде, о Марте, о том, что даже вдребезги разбитое можно иногда склеить из осколков. Пою мое больше не тихое слово.

А ведь был крыла́тым,
А что теперь?
Не поёшь, а шепчешь ,
Да что там голос?
Заколо́чен ум,
Как стальная дверь
Ты боишься жизни,
Ты пуст и хо́лост.
Одинок, как семя
В сухо́й грязи́.
Как в орехе,
Заперт в своей нево́ле.
И от звуков музыки
Хочешь выть,
И от солнца щуришься
Как от боли.
Словно в шее нож -
На экране чат,
Пишешь:
Здравствуй, друг.
Голово́й качаешь.
Это было, правда?
Сто лет назад...
Не свою ли гибель
Ты привеча́ешь?

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆