Начало:
"Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью
"LIRAAL: бесконечная песня" : LIRAAL
"А голос сломался (1):А голос сломался
"А голос сломался (2): А голос сломался

Пока я шел от автобусной остановки на работу, раннее утро купалось в золоте и серебре, растекаясь весенними блестками по плоским крышам. Но, спустившись на подземный этаж, я словно выпал из времени – окунулся в белый, тусклый свет трубчатых ламп. Мое убежище не менялось – и это было хорошо. Правда, за два года работы в адвокатской конторе «Ленц и партнеры» я почти полностью оцифровал архив, но Сара говорила, что поручений для меня много – хватит и на двадцать, и на тридцать лет. И в этом я ей верил, она, конечно, не уволила бы меня, даже если бы из всех дел осталось только перекладывание одной и той же бумажки с места на место. И я бы перекладывал, а куда деваться?
Как обычно по утрам, я вытянул со стеллажа первую попавшуюся папку и распотрошил ее на столе, собираясь по листу прогнать документы через сканер. И, как обычно в последнее время, я не успел позавтракать дома и с нетерпением ждал, когда Сара принесет мне чай и тосты. Я рад был ее видеть. Улыбнуться, вдохнуть сладковатый запах ее духов, ощутить мягкие ладони на своих плечах. Я так изголодался по ласке за последние два десятилетия, что теперь впитывал ее, как цветок – солнечный свет. Написать «Привет!» в своем неизменном блокнотике. Одно теплое, солнечное слово, и вот уже день искрится радугой. Рядом с Сарой я отдыхал душой.
Конечно, я давно попросил прощения за учиненный в ее квартире погром. Объяснил сбивчиво и туманно – нервный срыв, не сдержался, психика расшатана. Прости, прости, прости, такое больше не повторится, буду держать себя в руках. Она приняла мои извинения, и постыдный – для меня – эпизод хоть и остался между нами, как соринка в глазу, не сказать, что сильно мешал. Мы сблизились. Она опекала, заботилась и, наверное, любила. А может, просто прислонялась, как усталая путница к дереву. И я к ней прислонялся – не то чтобы любил, но хотелось чувствовать себя живым.
Звук открываемой пневматической двери прервал мои мысли. Вошла Сара с подносом и, поставив его передо мной на край стола, приобняла меня за плечи. Легонько коснулась губами макушки, обдав теплым шепотом.
- Доброе утро, дорогой! Как настроение?
Я улыбнулся и поднял большой палец кверху, прекрасно, мол, и уже потянулся за блокнотом – написать ей что-нибудь хорошее, как раздался мелодичный звонок внутренней аудиосвязи и смущенный голос секретарши произнес:
- Извините, фрау Ленц, тут какая-то слепая дама спрашивает господина Штерна. Говорит, это личное. Настаивает, что уйдет только после разговора с господином Штерном.
- Что? – удивилась Сара. – Слепая?
- Да, с собакой поводырем. Впустить ее? Собаку тоже?
Мы переглянулись и оба одновременно пожали плечами.
- Проводите ее вниз. Не дай Бог, навернется на лестнице. Да, и собаку тоже впустите.
Сара уже повернулась, чтобы уйти – не то чтобы она была совсем нелюбопытной, но если разговор не предназначен для чужих ушей, значит, не предназначен – но я поймал ее за рукав и торопливо начеркал в блокноте:
«Как я буду с ней говорить? Она слепая. Я немой. Я-то ее услышу, но она же мои каракули не увидит».
- Да, действительно, - согласилась Сара. – Хорошо, я побуду переводчиком.
Если бы я только знал, кто эта женщина и с чем она заявилась, я бы, конечно, отослал мою благодетельницу, да и сам бы куда-нибудь сбежал – хотя бы в туалет, и заперся в кабинке до конца рабочего дня. Но моя интуиция с утра спала, да и сам я так вымотался за последний месяц, что тоже дремал на ходу. В голове было оглушительно пусто. Никаких прозрений или догадок. Никакой тревоги.
По кафельному полу подвального этажа процокали коготки и хрипловатый голос скомандовал:
- Бони, рядом! Стоять! – и, видимо, к секретарше. – Куда дальше?
- Вот сюда, пожалуйста.
Первой появилась собака – золотистый ретривер, большой и спокойный, на шлейке с жесткой дугой. Она шла сосредоточенно, низко опустив голову, и белый свет подвальных ламп мягко переливался на ее рыжеватой шерсти. Следом, держась за дугу, в комнату вступила женщина в черных очках, с чуть растрепанными седыми волосами, хоть и, судя по виду – не старая, и с выражением странной решимости на лице. На поясе у нее висела короткая красно-белая трость – запасные «глаза», на случай, если живые, собачьи, подведут.
Вошедшая следом секретарша быстро подвинула гостье стул, и та села, коротко скомандовав:
- Лежать, Бони!
Пес тут же стек к ее ногам, сжался и подвернул хвост, почти превратившись в коврик. Единственное, что выдавало его присутствие – это тихий стук когтя по кафелю, когда он поудобнее устраивал голову на хозяйской туфле.
- Мы одни? – спросила женщина вместо приветствия.
- Эрика, оставьте нас, - попросила Сара секретаршу. – Да, одни, я и Александр Штерн. Я буду переводчиком, Александр не может говорить. Общается при помощи блокнота.
Я слегка вздохнул, и женщина тут же повернулась ко мне.
- Немой, значит? А я – слепая! Мне в «Визионе» выжгли кору головного мозга. Электростимуляция 24/7. Знакомо?
Я понятия не имел, что такое «Визион», но напрягся.
- «Визион» - та же дрянь, только для глаз. Родня твоему «Нейросаду».
Она чуть подалась вперёд.
- Тому самому, что разодрал тебе горло, лирал.
Если я не спрятался в этот момент под стол, то только потому, что все мое тело парализовало от ужаса. Я как будто снова оказался в том пыточном боксе, обездвиженный и лишенный дара речи, способный разве что пошевелить пальцами.
Дрожащей рукой я вывел в блокноте.
«Уходите! Сара, пусть она уйдет».
- Александр не хочет с вами разговаривать, - нерешительно сказала Сара, перебегая глазами с моего лица на лицо незванной гостьи.
- Лирал, погоди! – в отчаянии закричала слепая. – Я Кора. Кора Хоффман! Я рисовала свет, а теперь не вижу его даже во сне. Я была талантливой, молодой, красивой, но меня убили. Они сожгли мне затылок – сказали, побочка. И мир погас. Выжгли мне мозг, талант, будущее! Как и тебе! Я долго тебя искала, Штерн. Не чтобы пожалеть. А чтобы ты, наконец, перестал прятаться.
«Сара, умоляю! Это сумасшедшая! Вызови охрану!»
- Александр говорит, - голос Сары звучал растерянно, - что не понимает, о чем вы. Что вы ошиблись адресом.
Кора резко подалась вперед, почти коснувшись краем трости стола. Я отпрянул.
- Ошиблась? – она зло, лающе рассмеялась, и Бони под ее ногами вскинул голову, коротко рыкнув. – Я слышу, как скрипит твой карандаш, Штерн. Ты пишешь, что я безумна? Умоляешь свою хозяйку выставить меня вон?
Я затряс головой, хотя увидеть мой жест отчаяния она, конечно, не могла.
- Я не уйду, лирал, - прошипела она. - Хватит трястись. Думаешь, если не называть это по имени, оно исчезнет?
Она ткнула тростью в пол.
- Я слепая, Штерн. А ты всё ещё делаешь вид, что ничего не видел.
Сара встала, чуть не опрокинув стул, и с размаху хлопнула ладонью по кнопке внутренней связи.
- Все, хватит! Уходите. Вы не имеете права на него давить. Убирайтесь, или вас выведут отсюда. Эрика, проводите, пожалуйста, госпожу Хоффман к выходу.
Я не видел, как она уходила или как ее вывели, потому что после этих слов сидел, крепко зажмурившись и вцепившись в свой несчастный блокнот как в спасательный круг.
Когда я, наконец, открыл глаза, Сара стояла посреди комнаты и смотрела на меня, скрестив руки на груди.
- Алекс, что это было? – спросила она тихо. – О чем говорила эта женщина? Кто такой «лирал»?
Я помотал головой, помахал ладонью перед своим лицом, написал в блокноте: «Она сумасшедшая», сам понимая, что это уже бесполезно. Моя «тюремная» легенда рассыпалась, как карточный домик.
- Алекс, пожалуйста, не ври. Ты же полумертв от страха. Сумасшедших так не пугаются. Так боятся правды.
Я вздохнул, не в силах больше отпираться, и написал, перевернув лист на новую, чистую страницу:
«Ты права. Я солгал».
Сара подошла совсем близко и снова положила ладони мне на плечи, не то успокаивая, не то удерживая на месте, чтобы не убежал. Но я и не собирался, на мою спину давила совсем другая тяжесть. Такая, что и не разогнуться.
Я кивнул.
«Хорошо. Но это долгая история. Дай мне время, и я все напишу».
Отодвинув в сторону мой блокнот, она положила передо мной пачку чистой бумаги – и сверху мою ручку.
- Пиши. Хочешь от руки, хочешь, печатай на компьютере. Сегодня ты свободен от офисной работы. Но сперва поешь.
Я скосил глаза – мой чай уже остыл, от него не поднималась больше ароматная струйка пара. Тосты пахли свежим хлебом, но я понимал, что вряд ли смогу проглотить сейчас хоть кусок. Даже если как следует размочу его в чае.
Сара вышла, а я принялся писать.
Я писал и писал, и стопка измаранных моим корявым почерком листов на краю стола росла, как надгробный холм над моей прошлой жизнью. Я описал все, с самого начала, и как остался с сестрой-инвалидом на руках без работы и денег. Сара об этом, разумеется, знала, но из песни слова не выкинешь. Про чат "Эхо" и вербовщика Джоржика, заманившего меня в страшную ловушку, поющую нейросеть LIRAAL.

"Меня засунули не в тюремную камеру, Сара, - писал я, и рука дрожала так, что буквы плясали на бумаге, как в шаманском хороводе. - В тюрьме у человека есть имя. Он может встать или сесть по собственному желанию. Меня превратили в номер 19/35 без права пошевелиться, вздохнуть, сказать хоть слово".

"Меня заманили в бокс размером два на три метра, надели наушники на голову, обездвижили, обветшали датчиками и били электричеством в мозг и в горло, чтобы я пел".

Ручка рвала бумагу, когда я дошел до описания "промптов".

"Это не музыка. Это электрический разряд, заставляющий твои нервы вибрировать в унисон с алгоритмом. Я пел не для людей. Я пел для серверов, которые высасывали мою жизнь через микрофон...»
Я замер, глядя на свои испачканные чернилами пальцы.
"Вот кто такой лирал, Сара. Это я, то, что со мной сделали. Вот как я провел эти двадцать лет".
Я рассказал и про свой последний промпт, и про разрыв связок.
«Когда я замолчал навсегда, они не лечили меня. Они вскрыли мне горло, заштопали кое-как и выкинули на улицу, как поломанный инструмент...»
Написав это, я машинально поправил ворот водолазки, прикрывавший шрам.
Секретарша принесла обед - спаржевый суп, картофельное пюре и теплый чай. Испуганно взглянув на мое заплаканное лицо, поставила поднос на стол, забрала несъеденный завтрак и ушла.
Я съел пару ложек супа и отпил глоток из чашки. Стало чуть полегче. Потом исписал ещё две с половиной страницы и, положив ручку, сидел ещё, наверное, полчаса, глядя в пустоту. Моя исповедь была закончена.
Я нажал на кнопку внутренней связи. Слов от меня не ждали, но Сара спустилась сразу, бросив, вероятно, все дела.
Она изумленно взглянула сперва на меня, потом на растрепанную кипу бумаг на столе, взяла ее в руки, аккуратно выравняв листок к листку, и прочитала вслух:
- «Как я стал нейросетью...» Нейросетью, Алекс?
Мне показалось, что во взгляде ее мелькнул испуг.
Я закатил глаза и устало вывел в блокноте:
«Читай. Пожалуйста, про себя».
Да, дорогие, я рассказал ей ту самую историю, которую не так давно поведал вам – и плюс еще два года, прошедшие с момента моего освобождения из Лираала. Сара присела с бумагами в компьютерное кресло у окна, и пока она читает, я вкратце опишу вам, что случилось со мной за это время.
А точнее – то, что произошло примерно месяц назад, потому что остальное вы уже знаете.
Ранним февральским утром в доме фрау Берты зазвонил телефон. Я как раз собирался на работу и мирно доедал на кухне манную кашу, раздумывая, как стану добираться до архива. А за окном шел то ли град, то ли снег, то ли ледяной дождь, от которого ветви яблонь в саду казались серебряными. В такую погоду автобусы обычно не ходят, да и такси не дозовешься. Но что-нибудь, конечно, можно было придумать. Из-за ледяного дождя жизнь в городе хоть и погружается слегка в хаос, но не замирает окончательно.
Фрау Берта ответила на звонок, пару минут слушала, а затем решительно вошла на кухню и в буквальном смысле втиснула гаджет мне в руку. Я приложил телефон к уху, чувствуя себя невероятно глупо – ответить я все равно не мог. Но ответа от меня и не ждали.
Медный голос – я даже не понял, человеческий или машинный – бесстрастно отчеканил:
- Александр Штерн. Через два часа ждем вас по адресу Гартенштрассе, 17. Одиннадцать ноль, ноль. Явка обязательна.
После чего связь оборвалась.
Это прозвучало, как промпт, и я уже понимал, что пойду, никуда не денусь, и мое тело, приученное к выполнению команд, уже начало подчиняться. Я отдал фрау Берте телефон и спокойно встал из-за стола, а не забился в припадке и не хлопнулся в обморок. Поднялся в свою комнату и написал Саре в мессенджер, попросив отпуск на один день. «Один? – взвизгнул мой внутренний голос. – Ты, серьезно, Алекс? Правда, думаешь, что вернешься оттуда к ужину?»
Нет, я на это не надеялся. Внутри нарастала паника, меня тошнило, а мысли метались, как перепуганные крысы в клетке. Бежать? Но куда, как? Я мог отправиться на вокзал и купить билет на первый же поезд – все равно куда идущий, лишь бы подальше отсюда. Я даже на какое-то мгновение представил себя в вагоне – за окном мелькают пустые поля и полустанки, качается столик... Вот только не успею я никуда скрыться за два часа. Да и найдут все равно – и будет только хуже. Нейросад уже пророс в эфир города, да и, наверное, всей страны, и смотрел на меня с каждого баннера, из каждого уличного фонаря.
Что со мной сделают? Зачем я им понадобился? Ведь мой договор расторгли, петь я больше не могу. Засунут в «Эхо»? Или куда-нибудь еще? Вспыхнула даже совсем бредовая мысль, что мало ли как развились технологии за два года. Мне могут вживить в горло какие-нибудь искусственные связки и засунуть в тот же самый бокс, и снова пытать бесконечным пением, пока окончательно не свихнусь. Погулял на длинном поводке, лирал – и хватит, давай, за работу. Только петь я буду уже не баритоном, а... Бог его знает, как.
А может, меня просто «утилизируют», пусть и с опозданием? Но зачем? Я для них безопасен. Я лоялен. За два года я и слова не сказал против них, наоборот...
В общем, много всего я передумал, добираясь до Гартенштрассе – сперва на такси, а потом – пешком. В центре города из-за аварии перекрыли участок улицы. Я шел по асфальту, белому и блестящему от крупных, еще не растаявших градин, и каждый шаг отдавался в затылке сухим щелчком. Город вокруг шумел, прохожие, оскальзываясь, спешили по своим делам, а меня словно накрыло прозрачным колпаком ледяного ужаса.
В кармане лежал блокнот. Я исписал в нем три страницы, еще до того, как отправиться в мое последнее, как мне в тот момент казалось, путешествие.
«Я все подпишу. Я никому ничего не сказал. У меня нет претензий. Пожалуйста, отпустите. Я буду делать, что угодно, только не опять в бокс. У меня есть работа, я вам не мешаю. Пожалуйста, не надо...»
И все в том же духе. Я понимал, конечно, что это не поможет и что я унижаюсь понапрасну. Мой блокнот в лучшем случае дочитают до третьего «пожалуйста», а потом просто отправят в урну. Но я писал и писал, захлебываясь слезами, как будто жалкий клочок бумаги мог выторговать мне жизнь.
А вот и здание номер семнадцать. Кажется, оно изменилось до неузнаваемости, выросло ввысь и в ширь, поглотив окрестные дома. А может, и нет. Покидая его два года назад, я ни разу не оглянулся и не запомнил, конечно, как оно выглядело. А с тех пор, как я впервые остановился перед стеклянной панелью с надписью «Нейросад», прошло почти четверть века.
Пройдя через стеклянную вертушку проходной - этот застывший ротор, однажды перемоловший в труху мою жизнь, я назвал свою фамилию охраннику у входа.
- Штерн? - откликнулся тот равнодушно. - Сектор контроля, четвертый этаж, кабинет 402. Лифт по коридору справа.
Мои каблуки глухо стучали по стерильно-белому кафелю - это было непривычно и неприятно.
Поднявшись на четвертый этаж, я остановился перед дверью с номером 402 и надписью "Мониторинг и Утилизация". Вот так, значит. Всё-таки не бокс, а смертельный укол? Но почему сейчас? - скулил мой внутренний голос. - Почему не тогда, когда я был готов и даже, кажется, не очень возражал? Это что, такая извращенная вежливость - дать человеку чуть-чуть пожить, а потом аккуратно вызвать на утилизацию?
Ладно, сказал я себе, хватит уже тянуть, Алекс, скоро тебе не будет ни страшно, ни больно, и толкнул дверь.
Я ожидал чего угодно: что меня ударят током, вонзят шприц в бедро, швырнут на операционный стол. Но в кабинете пахло не лекарствами и не озоном, а кофе и дешёвым офисным пластиком. За столом сидел незнакомый мне клерк в серой рубашке и рядом с ним почему-то Свен, но не в халате санитара, а в обычном костюме. Возможно, пошел на повышение, подумал я. Карьерный рост в аду, оказывается, тоже существует. Я все ещё сопротивлялся панике, но чувствовал, как остатки моего разума уже отключаются, захлестнутые смертельным ужасом.
Были в комнате и ещё какие-то сотрудники "Нейросада", я их не знал и, вообще, не очень хорошо воспринимал происходящее. Вероятно, следовало задать себе промпт "держаться с достоинством", но я этого, к сожалению, не сделал. И, не будь немым, наверное, наговорил бы этим людям с перепугу кучу глупостей. Но я мог только совать им под нос свои бумажки – так себе жанр, особенно, когда публика не настроена на чтение.
- Ну, хватит, Штерн, размазывать слезы по блокноту, - презрительно бросил мне, наконец, Свен. - Это скучно. Твои истерики мы видели много раз.
Я замер, прижав блокнот к груди. Параметр страха зашкаливал за сто процентов. Я едва держался на ногах.
- Марта списана, - продолжал он, даже не глядя на меня. - Голос уничтожен, психика в дефолте. Она не прошла выходной тест. По регламенту - протокол «Финал». Инъекция. Но ты ведь просил в «Эхо» дать знать? Вот мы и даем.
Он бросил передо мной на стол желтую папку.
- Забирай её. Живи с ней, корми её, меняй ей белье. Нам всё равно. Но если хоть одно слово о том, как она стала такой, выйдет за пределы твоей съемной конуры – вы оба исчезнете. Ты меня понял?
Я смотрел на папку, и мои руки перестали дрожать. Я ждал этого часа... Засыпая в одиночестве, в доме у фрау Берты, я мечтал о том, как выведу Марту за двери Нейроада. Но Марту - а не то, что от нее осталось. То, что мне сейчас предлагали, было хуже известия о ее смерти. Намного хуже. Смерть по крайней мере не притворяется жизнью.
Конечно, в глубине души я ещё надеялся, что случится чудо, и что она оживет от моих прикосновений, от моего шёпота, узнает меня и вспомнит то хрупкое, что зародилось однажды между нами. Она была такой сильной и смелой когда-то, эта солнечная девочка. Как могло случиться, что этот светлый человек - и до конца разрушен?
И я медленно вывел в блокноте:
"Я заберу ее. Где подписать?"
Оформление "бумаг" заняло пару минут. Согласие на "опекунство", отказ от финансовых и иных претензий, пластиковая карточка паспорта в незапечатанном конверте. Ни ее банковской карты, ни медицинской выписки мне не дали. А затем дверь открылась, и двое санитаров ввели Марту. Она была в таком же сером худи, какое мне выдали в день "освобождения", и в мешковатых джинсах. Бледная, как архивный лист. Волосы тусклы и неровно подстрижены. Толстый слой свежего бинта плотно облегал горло. Я знал, какую рану он скрывает, и от одного взгляда на эти бинты мое собственное горло нестерпимо зачесалось.
Я не видел Марту с того страшного дня, когда наши надежды разбились вдребезги и ее увели в бокс лирала, превратив из симпатичной девушки - санитарки в модуль 14-М. Хотя ее хрустальное сопрано я слышал чуть ли не каждый день. Мы пели дуэтом.
А теперь - я узнавал и не узнавал ее. Передо мной стоял совсем другой человек - измученный и погасший, без живого огонька. Не растерянный и перепуганный, каким почти два года назад выходил из Нейроада я, а ко всему безучастный. Она едва переставляла ноги, как лирал на "паузе".
Я шагнул навстречу, протянул руку, почему-то ожидая почувствовать запах яблочного мыла - но его, конечно, не было. Марта пахла антисептиком и даже не вздрогнула от моего прикосновения. Не отстранилась. Не повернула голову. Она смотрела прямо перед собой: сквозь меня, сквозь стены кабинета и самого здания на Гартенштрассе.
Я заглянул ей в глаза - и все понял.
- Она на автопилоте, - лениво бросил Свен, перелистывая подписанные мной бумаги. - Иди с ним, объект. Шагом марш.
Я крепко сжал ее безвольную руку, и мы пошли. По стерильному коридору, к лифту, и прочь из дома номер 17 на Гартенштрассе - я надеялся, что уже навсегда.
За нашими спинами захлопнулась стеклянная пасть Нейроада. Сильный ветер швырнул в лицо крупные, острые градины, охватил ледяным пламенем, запорошил водой глаза. Но Марта даже не зажмурилась, лишь тускло-золотая прядь волос прилипла к мокрому бинту на шее.
Я на ходу сбросил пальто. Пальцы плохо слушались, но я накинул его ей на плечи, бережно втиснув висящие, как плети руки, в просторные рукава. Тяжёлое сукно полностью скрыло хрупкую фигурку, только острый подбородок торчал над воротником.
- Марта, - прошептал я беззвучно, хоть и знал, что она не услышит. - Мы едем домой. Потерпи немного.
Пытался писать в блокноте, но бумага тут же размокла от дождя. Да и не смотрела на нее Марта. Она покорно шагала рядом, по Гартенштрассе, и дальше, туда, где можно было поймать такси.
Не без труда усадив свою полуживую спутницу в машину, я назвал таксисту адрес фрау Берты, совсем не уверенный, что старушка примет нас вдвоем - доровор аренды был заключен только на меня одного. Что сказать Саре, я тоже понятия не имел, и решил пока не говорить ничего.
Я смотрел в окно на странно блестящий в пасмурном зимнем свете город, а в голове крутились слова Марты, произнесенные в моем боксе двадцать два года назад: "Ты сильный, Алекс. Я бы так не смогла... Наверное, сошла бы с ума...". Вот это и случилось с тобой, милая... Только ты ошиблась. Я не сильный. Должно быть, сильные выгорают раньше. Большой огонь, запертый в тесном ящике, быстро сжирает весь кислород и гаснет. А я тлел и тлел, как головешка, сам не понимая, для чего.
Постепенно приходило осознание, какую тяжелую ношу я на себя взвалил. И эта ноша давила на плечи все сильнее. Вот только пути назад уже не было. Взял - значит, неси.
Подойдя к дому фрау Берты, я не полез в карман за ключом, а надавил на кнопку звонка. Конечно, можно было тайком провести Марту в свою комнату, но что бы я сказал хозяйке потом? Да и не верил я в то, что добрая старушка выставит нас с порога за дверь.
Фрау Берта вышла нам навстречу в накинутой на плечи шали и замерла, переводя взгляд с моего мокрого лица на бесформенную фигуру в мужском пальто. С моего локтя на чистый пол капала вода.
- Алекс? Господи, вы как две мокрые курицы... – она прищурилась. – Кто это с тобой?
Стараясь не стучать зубами, я быстро достал блокнот, пальцы дрожали от холода. Стержень едва не проткнул размокшую страницу.
«Это Марта, моя кузина. У нее то же самое, что у меня. Опухоль гортани. Говорить больше не сможет. Это у нас семейное. Пожалуйста, фрау Берта. Ей некуда идти».
Берта поджала губы, всматриваясь в мои влажные каракули. В ее глазах мелькнула смесь жалости и страха перед чужой бедой.
- Ох, бедолаги... Ладно, заводи ее быстро. Я поставлю раскладушку в твою комнату. Идите. Я сейчас принесу чай и запасное одеяло. А завтра разберемся с договором.
Я облегченно выдохнул. Одной заботой меньше.
В комнате я стянул с Марты тяжелое, вымокшее пальто, с ног – нелепые и тоже промокшие кроссовки и усадил ее на единственный стул, а сам присел на край постели. Извлек из ящика стола сухой блокнот и попытался «поговорить». Безрезультатно.
Хотя нет, результат все-таки был, пусть и не совсем тот, на который я надеялся. С Мартой все оказалось пугающе просто. Она сидела очень ровно, глядя перед собой и как будто ожидая промптов. Она всё ещё была лиралом. Только теперь — без голоса. Наверное, внутри себя она всё равно продолжала петь. И подчинялась командам. Стоило щелкнуть пальцами у нее перед лицом, а потом показать листок с надписью – и она мгновенно совершала требуемое.
Фрау Берта принесла две чашки горячего мятного чая и поставила на мой письменный стол.
Положила на кровать свернутое одеяло, пахнущее овечьей шерстью и пылью.
«Марта, пей», — написал я, щелкнув пальцами, и она покорно подняла чашку.
Я укутал ее в одеяло, слушая, как за окном ледяной дождь шуршит по яблоням в саду. Мне казалось, что она мерзнет. А может, это просто я сам промерз до самого сердца.
Я все еще надеялся, что Марта вернется. Не зная, что надежда тоже умеет выцветать — медленно, почти незаметно, как зимний свет к вечеру.

Все это так же - или почти так же - подробно я пересказал Саре в своей исповеди. Без утайки и даже с некоторым злорадством. Ты хотела правды? Ну вот.
Она отложила в сторону последний лист и какое-то время сидела неподвижно, глядя на пустой стол, словно ожидала увидеть там какое-то продолжение. Потом подняла взгляд на меня.
- Алекс, Господи... Это же настоящий кошмар... Я ничего не знала... Нет, я слышала про какой-то скандал вокруг этого "Нейросада". Журналистское расследование, которое быстро затухло. Что-то про жестокое обращение с сотрудниками. Но такое... Это же... жесть...
Я опустил голову.
- А теперь, Алекс... Зачем ты врал?
"Мне было стыдно", - накорябал я в блокноте. После многочасовой писанины рука болела.
- Стыдно? - переспросила она ошеломлённо. - Эта глупая история про тюрьму... Тебе легче было назвать себя преступником, чем признаться, что ты - жертва? Что тебя мучили без всякой вины?
"Да, - ответил я и добавил. - Ты не понимаешь".
Она накрыла мою руку своей и слегка стиснула ее.
- Алекс... Ты не должен стыдиться. Стыдно за поступки. А ты ничего плохого не сделал.
Я отнял руку и закрыл лицо ладонями.
- И эта девушка... Марта... Она живёт с тобой?
Я кивнул.
Потом написал.
"А куда ей деваться? Куда мне деваться?"
Сара молчала, а я сидел, уставившись в свой блокнот.
"Я боялся... - вывел в нем осторожно. Мелкие, неровные буквы как будто кололись. - Не только за себя. За тебя тоже... У них длинные руки".
Сара встала, резко отодвинув стул.
- Ну, хватит с нас на сегодня. Пошли. Я отвезу тебя домой.

В машине Сара впервые не включила музыку. А я бы предпочел ее любимый блюз - хоть и резал он по нервам, словно ножом - повисшей между нами тишине.
Только один раз она сказала:
- Знаешь, Алекс, я все понимаю.
Я не ответил, да и глупо писать в блокноте во время езды. Иногда быть немым не так уж плохо - от тебя не ждут много слов.
А, припарковав автомобиль на Ахорнштрассе, она попросила:
- Можно, я познакомлюсь с твоей Мартой?
Я не мог, а может, просто не нашел в себе сил отказать, и жестом пригласил Сару в дом.
Мы нашли Марту в саду фрау Берты, сидящей в плетёном кресле среди весенней зелени. На коленях у нее свернулась черная соседская кошка Грета. Я остановился и прищурился.
Яркое мартовское солнце заливало дорожки и пока ещё полупустую альпийскую горку. Прямо у моих ног пробивались из-под прошлогодней травы бледно-лиловые лепестки крокусов. Пахло мокрой землёй и чем-то сладким, цветущим.
- Смотри, Марта, - донёсся голос фрау Берты, - в этом году морковь должна уродиться знатной.
Старушка в садовых перчатках и с совком в руке сидела на крохотном складном стульчике у распаханной грядки и увлеченно ковырялась в рыхлой почве.
Да и вообще со стороны все это выглядело как ожившая открытка "весна в тихом пригороде".
Сара шагнула вперёд, и ее лицо просветлело. Должно быть, она готовилась к чему-то ужасному, а увидела идиллическую картинку.
- Марта? - позвала она нерешительно. - Привет. Я Сара...
Но та не пошевелилась. Грета на ее коленях глухо заворчала, сверкнув зелёными щелками глаз, но пальцы, лежавшие поверх кошачьей спинки, даже не дрогнули. Я видел, как улыбка сползла с лица Сары. Она заглянула Марте в лицо - и отшатнулась.
- Алекс, - пробормотала она смущённо. - Я, наверное, пойду. Надо кое-что купить для дома... Увидимся завтра. Пока, Марта. Приятно было... - она не договорила, махнула рукой и ушла.
Я остался. В саду стало очень тихо. Грета тенью соскользнула с неподвижных колен и скрылась в мокрых зарослях ежевики.
Я повернулся к фрау Берте, взглядом спрашивая: "Как она сегодня?"
Старушка встала, потирая затекшую поясницу.
- Ты бы ее покормил, Алекс. На кухне овсянка в кастрюле.
Я кивнул и погладил Марту по щеке - прохладной и все ещё пахнущей антисептиком. Отчужденность первых дней прошла, сменившись горькой нежностью. Но этот запах не выветривался. Казалось, он въелся навсегда – в кожу, в волосы, в каждую пору.
Я сел на траву у ее ног. Взял ее за руку. Помнишь, Марта, как двенадцать лет назад ты сидела так же, рядом со мной, обездвиженным, легонько касаясь моего колена, и пела для меня? Теперь моя очередь. Правда, петь я не могу. Но я прошепчу тебе мое "тихое слово". Ты не услышишь - мой шепот не слышен больше никому. Он тише ветра. Тише муравья, ползущего в траве. Его - до последнего шороха - я волью в тебя дыханием своей жизни.

Убаюкав боль,
Не свою - твою,
Словно в кокон звездный,
Ее бинтую.
Горький шепот страха
По капле пью.
Я слезами склею
Тебя - пустую.

А душа-то где?
В ней все тот же ад.
Ты полна им вся,
Как кувшин - до края.
Посмотри, крадётся
Весна сквозь сад,
Как хмельной воришка,
Цветы роняя.

Мы почти мертвы,
Но весна жива,
А в руках пролесок
И трав охапки.
Распахну окно
Пусть проснется сад
Тишина горька
Ароматы сладки.

Марта не шевельнулась, но ее тонкие пальцы, согретые моей рукой слегка потеплели. Конечно, это ничего не значило.
- Эх, - осуждающе покачала головой фрау Берта и ушла на кухню, тяжело шаркая калошами по гравию. Через пару минут она вернулась с миской дымящейся овсянки.
- На, покорми горемычную, - вздохнула, сунув мне в руку теплую ложку. - А я пойду, спина совсем не держит.
Я щёлкнул пальцами перед лицом Марты. Рыжее солнце, опускаясь за горизонт, золотило ее бледный профиль, а в голове у меня ещё пульсировал ритм "тихого слова".
Я зачерпнул кашу и коснулся ложкой ее губ. Марта послушно, без единого звука, открыла рот. Она ела так же, как сидела - глядя сквозь меня в свой внутренний ад, не чувствуя ни вкуса, ни тепла.
Когда миска опустела, я вытер её подбородок бумажной салфеткой. Это было так просто. И так невыносимо.