Она была странной. Не такой, как все. Маленькая, почти незаметная. Как тень. В синем платье с белоснежным кружевным воротничком. С пушистыми волосами цвета сливочного масла. И всегда с приветливой улыбкой «моны лизы». Трудно было представить её кричащей, недовольной, раздражённой. В общем, она была не такой как остальные. Между собой о ней говорили: «бывшая».

Хотя я тогда была ребёнком, уже понимала, что так называли тех, кто из прошлой жизни. Мы-то... уже не в первом поколении советские люди. А вот они... они дореволюционные. Наверное, им лучше подошло бы определение «иные». Или оба вместе. Это были «бывшие», которые были «иными». В 60-ых, когда я уже родилась, было ещё много родившихся ДО революции. Большинство из них пережили все катастрофы первой половины века и, – по воле случая или Всевышнего – оставшись в живых, стали советскими. Среди таких были и мои бабушка, и соседская баба Поля, и женщины у подъезда, имена которых я не знала. И хотя они родились до революции, «бывшими» их не называли.

А вот бабулечка из соседнего двора, которую я встречала не часто, но запомнила на всю жизнь – была именно «бывшей». Она словно законсервировалась в том времени. Во времени, которое для меня и моих ровесников стало страницами истории. Картинками из учебника. Для неё же... это была жизнь, с которой она не хотела расставаться.

Звали её Вера Евгеньевна. Мама договорилась с ней, чтобы она занималась со мной французским. С французским у меня не заладилось. Не помню почему. Но сходив к соседке пару раз, я больше её не видела. А может, французский ни при чем... да, скорее всего, она умерла, потому и закончились мои к ней визиты. Для меня тогдашней, Вера Евгеньевна была древней старушкой. Встречи с ней были короткими, но на всю жизнь я запомнила то удивительное ощущение, которое испытала, зайдя к Вере Евгеньевне впервые... будто попала в другое измерение.

Единственная принадлежащая ей комнатка представляла собой музей. Ну, на мой тот детский взгляд. Она была идеально чистенькой, на комоде и столике лежали кипенно-белые кружевные салфеточки и скатёрочки. На стенках висели фотографии в добротных рамках. И пара картин, написанные масляной краской. В углу стояла железная кровать. Она не была чем-то необычным – тогда у многих были такие. Но никилерованные и начищенные до блеска шары на спинке её кровати, переливаясь, завораживали меня, как вводит в транс металлический шарик гипнотизёра. Поверх покрывала горкой лежали подушки, белизна которых казалась нереальной.

Были у Веры Евгеньевны и иконы. Их было не много – они аккуратно, я бы сказала, скромно, без выпендрёжа, виднелись в уголке на специальной полочке и были прикрыты тоже белой с каймой занавеской. Комната была наполовину под землёй — земляные полы, крошечные окошки, выходящие на улочку, через которые почти не проникал свет – но всё в этой комнате будто светилось. То ли от чистоты, то ли от обилия белых скатёрок и салфеток, то ли этот свет излучала сама Вера Евгеньевна.

Мне, совсем ребёнку, казалось, что эта старушка вместе со своим скарбом – с кроватью, комодом, столиком и парой «венских» стульчиков – переместилась из прошлого в нашу действительность. Даже коридор, по которому я шла в её комнату был «наш» советский. В неказистом домишке в глубине двора, как я понимаю теперь, до революции жила прислуга. Думается, он и тогда не был ухоженым и презентативным. А уж по прошествии десятков лет находился и вовсе в плачевном состоянии. Зайдя в этот от времени перекошенный дом, я попадала в длинный тёмный без окон коридор. В нос бил сырой и затхлый запах. То ли несвежего белья, приготовленного хозяйками для стирки, то ли гнилой картошкой из плетёной корзины. Нужно было пройти несколько метров по этому вонючему коридору и... вот двери в комнатку Веры Евгеньевны. Дверь открывалась и я... будто переместившись через мистический портал, оказывалась в другом мире.

Не помню, что рассказывала Вера Евгеньевна. Каждый раз, когда я заходила к ней, меня охватывало приятное волнение. Голова переставала воспринимать звуки. Мной овладевали исключительно ощущения. На всю жизнь, как снимок, запечатлелась и её комнатка, и она сама... и свет бьющий в меня, когда я заходила к ней из тёмного и затхлого коридора.

То, как она, эта удивительная женщина «из бывших» попала в эту комнатёнку, не знаю. Могу догадываться. Во дворе, кроме этого полуподвального домишки, в котором, кроме Веры Евгеньевны, жили ещё какие-то люди, был и другой дом. Большой, с внушительного размера окнами. Скорее всего, когда-то в нём жили хозяева. В детстве я не задумывалась о том, куда они делись. Но сейчас могу предполагать, что когда-то давно Вера была девочкой из того большого, как было принято говорить, «барского дома». Её переселили, разрешив забрать только самые необходимые вещи. А что нужно человеку? Кровать, комод, столик, пара «венских» стульев. И иконы...