Начало:
"Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью
"LIRAAL: бесконечная песня" : LIRAAL
"А голос сломался (1):А голос сломался
"А голос сломался (2): А голос сломался
"Последний свидетель (1): Последний свидетель

А на следующий день... Сара впервые не забежала ко мне «на минутку» с утра, поцеловать, поприветствовать, улыбнуться так, что оттает сердце. Чай и тосты принесла секретарша. Равнодушно поставила поднос рядом с принтером и выскользнула из кабинета. Я попытался остановить ее жестом и спросить о Саре, но она не обратила на мою отчаянную пантомиму никакого внимания. Не захотела, а может, и правда, ее не увидела. Обед из ресторана появился на моем столе, когда я пару минут вышел в туалет. Анонимно, холодно, безлично, как письмо, брошенное в лицо. Я съел его без аппетита, страдая не столько от голода, сколько от отсутствия Сары - ее тепла, ее маленьких знаков внимания, ее привычки хотя бы на минуту заглянуть ко мне в подвал, как в нору к прирученному зверьку. А особенно – от неизвестности. В чем дело? Она меня презирает? Ее оттолкнула моя исповедь? Вызвала брезгливость? Может быть, она ревнует к Марте... Но это же глупо. Или не может простить мне обмана?
«А сам бы ты как к такому отнесся?» — спрашивал я себя, но ответа не находил. Я не мог поставить себя на место Сары да и любого нормального человека без лираальского прошлого.
Вы удивляетесь, дорогие, почему я сам не поднялся в ее кабинет и не спросил прямо? Наверное, я бы так и сделал к концу дня... Но – во-первых, она сама запретила мне это еще в первые дни. А во-вторых... сам не знаю, что во-вторых.
Она пришла, когда я уже складывал недоразобранные папки, собираясь уходить домой. Раскрасневшаяся, со странно блестящими глазами.
- Алекс, - воскликнула чуть ли не с порога, - как ты?
Я пожал плечами, взглядом спрашивая, что случилось.
- Прости, не могла раньше зайти, - она обняла меня порывисто. – Я встречалась с Корой.
«Да?» - написал я в ответ – единственное, что мне пришло в голову.
Волнение Сары меня смутило, и уж буду до конца честным – испугало. От нее даже пахло по-другому, не офисом, не ее богатой квартирой на Глокенштрассе, а чем-то чужим – чужим домом, чужой жизнью и немного... псиной. Так пахнет человек, который уже успел побывать где-то без тебя.
Я невольно поморщился. Но Сара этого не заметила.
- Представляешь, Алекс, - принялась она рассказывать, зачем-то отхлебнув мой остывший недопитый чай, - она живет в старой мансарде на Виландштрассе. Это огромная мастерская с прозрачной крышей, заваленная холстами. Ее картинами, написанными еще до «Визиона». Совершенно нежилой дом, холодный, пропахший пылью и скипидаром. И она там ходит, среди своих ранних картин, как привидение в собственной галерее. Разговаривает с ними, гладит. Она помнит каждый мазок, Алекс. Но для нее они теперь – просто холодная ткань на подрамниках.

«Что такое Визион?» - спросил я.

- Визион — это небеса для художников, Алекс. И бойня для людей, — Сара опять рассеянно схватила мою чашку, заглянула в нее, поставила на стол. — Кора была талантливой. По-настоящему. Но ей было мало холста. Она хотела того, чего человеческий глаз не может поймать. Визуального экстаза. Вербовщики обещали ей это, и она поверила.
О, Господи, Сара, - взмолился мой внутренний голос, - ты можешь объяснить по-человечески?

"Визион - это нейросеть? – написал я. - Такая же, как LIRAAL?"

- Да. И корпорация и нейросеть. Только элитарная. Их картины уникальны и стоят миллионы. Их закупают музеи и богатые коллекционеры. Это цифровой Лувр. А твой LIRAAL гонит музыкальный ширпотреб, джинглы и шлягеры.
Мне стало обидно. Мой убитый баритон не был ширпотребом. А жизнь, размененная на миллионы джинглов - это звучало как-то уж слишком жалко. Но, проглотив подступившую к горлу желчь, я продолжал расспрашивать.
"Как долго она там была?"
- Девять месяцев, - ответила Сара, и я не мог понять, чего больше в ее голосе - ужаса или восхищения. - Короткая ослепительная вспышка. Пытка красотой. Интерфейс выпил ее зрение досуха, чтобы накормить картины небесными цветами. Теперь она живёт в темноте, Алекс. Она потеряла все, но не сдалась. Она хочет их уничтожить.
Я внутренне сжался, но, ослепленная яростным обаянием Коры, Сара ничего не видела.
"Ладно, - вывел я в блокноте. - Что ей надо? При чем тут я?"
- Ты - свидетель, Алекс. Единственный выживший... Не считая Марты, но она... Прости...
Почему единственный? - подумал я испуганно. Что-то тут не сходилось. Новая директива, чей-то запрос сверху, журналистское расследование... Неужели за два года списали только нас с Мартой?
"Кора хочет свалить Визион, - писал я лихорадочно. - Я пострадал от Нейросада. При чем тут я?"
- Это две головы одной гидры, Алекс! - Сара вцепилась в край стола, ее глаза блестели. - Визион и Нейросад. Оба питаются из одного корыта. Зонтичная корпорация " Мемо-групп", слышал о такой?
Я покачал головой.
- Кора — это вспышка, её легко объявить «единичным случаем производственной травмы». Но ты... Ты — это двадцать лет хроники. Ты знаешь, как попадают в лиралы. Как с ними обращаются. Знаешь, как устроены их «боксы». Если ты заговоришь, они не смогут сказать, что это ошибка. Это станет системой.
Она говорила так, будто предлагала мне выступить на благотворительном вечере, а не снова распороть себе горло.
- Кора бьет по «Визиону», ты — по «Нейросаду», - продолжала она, не замечая моего страха. - Мы обрушим их одновременно. Если ты выступишь в суде...
И вот тут я перепугался по-настоящему.

"Сара! - строчил я в блокноте, а буквы прыгали и расплывались перед глазами. - Умоляю! Не вмешивай меня в это! Я ничего не стану говорить! Никому! Нигде! Пусть Кора делает, что угодно, только, пожалуйста, не трогайте меня!"

- Боишься? - тихо спросила Сара. - Но, Алекс. Подумай, сколько людей сейчас мучается в боксах? Ты ведь знаешь, каково им? Что они терпят? Разве ты не хочешь им помочь? Я не могу поверить, что ты такой...
Она проглотила обидное для меня слово, но я все равно его прочитал — оно уже висело между нами холодком, стыло презрением у нее на губах. Я сделал последнюю попытку.

"Мне встать на колени? Ты видела Марту. Она пробыла в Лираале 12 лет. Ее личность полностью стерта. Я пробыл там 20 лет. Каких подвигов ты от меня хочешь? Мы больше не люди. Мы - обломки. Не волки, а избитые собаки. Не угли, а пепел..."

Я бы сыпал и сыпал метафорами (и откуда только взялась в моей голове эта дрянь?) но места на листе уже не оставалось, а перевернуть его мне не давала Сара, прижав уголок ногтем.
Она читала, шевеля губами, и презрение в ее взгляде постепенно сменилось жалостью. Не совсем то чувство, которого мужчина хочет от женщины. Но мне оно давало надежду. Теперь она смотрела на меня как на кошку с перебитым хребтом.
- Ладно, Алекс, я поняла. Ты не боец. Сиди спокойно. Я обещаю тебя не впутывать. А мы с Корой... что-нибудь придумаем. Конечно, девять месяцев - это не двадцать лет, - проговорила она задумчиво. - Но, знаешь, она потрясающая.

"Пожалуйста, не надо больше о ней", - попросил я.

- Хорошо, - вздохнула Сара. - Но, всё-таки взгляни на это. Ты музыкант, и способен оценить красоту. Посмотри на ее картины.
Она положила планшет на стопку архивных папок. Я ожидал увидеть что-то вроде акварельных пейзажей или масляной живописи, но на экране разворачивалось нечто совершенно невероятное.
Картина "Сотворение звука". Взрыв бирюзового и золотого, настолько мощный, что казалось, будто цвета вибрировали под стеклом планшета.
- Она не водила кистью, Алекс, - прошептала Сара. - Она просто представляла себе синий... И система выкачивала этот синий прямо из ее мозга. Они называли это индукцией образа, а на самом деле просто выжигали нейронные пути, чтобы получить нужный оттенок для своих цифровых полотен.
Она листала кадры на планшете, а у меня от буйства форм и красок все сильнее кружилась голова.
Это были не картины, а мечты перелитые в цвет.
"Крик новорожденной звёзды". Расплавленное золото, текущее, сквозь бесконечную синеву. От изображения исходил почти ощутимый жар.
- А это... - Сара задержала дыхание, и на экран всплыла удивительная мешанина из глубокого ультрамарина и сверкающих искр, казавшихся объемными, - ее "лебединая песня". Последняя вспышка перед полной слепотой.
Я отвернулся, чувствуя, как в груди, словно ядовитая змея, просыпается черная ревность. Кора – гений. А я? Двадцать лет джинглов? Нет, я не пепел. Я тоже был ветром, который сносил стены.
"Хочешь послушать меня? - вывел я в блокноте крупными, кричащими буквами. - Мой настоящий голос?"
Сара вздрогнула, словно очнувшись от волшебного сна.
- А у тебя есть записи?
Вместо ответа я сел за рабочий терминал и авторизовался в "Эхо". Нашел тот старый диалог и ссылку на мою последнюю партию в Лираале. И нажал на "Play".
Из динамиков потек звук - густой, солнечный баритон, мой прежний апгрейженный и оцифрованный голос, от которого даже у меня мурашки побежали по коже. Сара замерла, прижав руки к груди, а я наслаждался горьким торжеством.
И почти не обратил внимание, как в углу экрана на мгновение всплыло системное сообщение:

[Удалённый доступ разрешён.
Синхронизация данных с сектором 08-Б...]

Не знаю, дорогие, зачем я это сделал. Хотел похвалиться - но было бы чем... Так или иначе, но я сам, своими руками, впустил дьявола в наш дом. А значит, все, что случилось дальше – наверное, во многом моя вина.

С этого дня Кора стала появляться в офисе все чаще. Я сталкивался с ней у входа в здание, и в холле, и в коридоре у лифта – тонкая фигура в темных очках, застывшая с поднятым подбородком, словно она прислушивалась к вибрации здания. Верный Бони или лежал у ее ног или послушно стоял рядом, но при виде меня всегда беззвучно скалился, обнажая острые зубы. Я обходил его полукругом, задыхаясь от непонятной мне самому обиды. Меня невзлюбила даже ее собака! И, что самое неприятное, она, кажется, была права. Что уж говорить о самой Коре, которая чуть ли не плевалась мне вслед.
Иногда они с Сарой спускались ко мне в архив. Точнее, не ко мне лично, а в подвальное помещение. Оно считалось «мертвой зоной»: толстые бетонные стены якобы защищали от любой прослушки.
Сара рылась в старых, еще не разобранных и не оцифрованных папках, выискивая дела «Мемо-групп» многолетней давности, а я сидел за своим столом, не смея пошевелиться. Кора стояла рядом, сжимая в руках собачью шлейку, и вся ее поза излучала холодную, сосредоточенную ярость.
- Твой друг слишком громко молчит, Сара, - обронила она однажды, даже не повернув голову в мою сторону. – Скажи ему, что молчание тоже пачкает руки.
Я сидел, уткнувшись в монитор, и, разумеется, ничего на это не ответил. Да и не мог. Сара тоже не произнесла ни слова. Возможно, пожала плечами – я не смотрел в ее сторону.
- Ты пахнешь старым электричеством, Алекс, - бросила она мне в другой раз. - От твоих мыслей идет такой гул, что мешает мне думать. Ты уверен, что закрыл за собой дверь, когда выходил из их рая?
- Оставь его, - вмешалась Сара. – Пусть сидит. У него своя работа.
- А не пожалеешь потом? – прошипела Кора, и ее черные очки злобно блеснули, поймав отраженный свет. – Иногда свидетель становится предателем. Особенно, если слишком долго молчит.
Я не мог слушать дальше, и, буквально отшвырнув от себя стул, выскочил в коридор. А потом болтался там еще полчаса без дела, пока слепая ведьма не ушла. Когда они вдвоем – вернее, втроем, если считать Бони – проходили мимо меня, я прижался к стене и зажмурился, но все-таки успел поймать обрывок разговора.
— Потребитель верит в магию алгоритма, – говорила Сара. - Он не хочет знать, что его любимый шлягер — это предсмертный хрип чьих-то связок. Мы ударим по «прозрачности». Иск о подмене контента. Если мы докажем, что ИИ — это ложь, «Мемо-групп» рассыплется за неделю.
Кора что-то прокаркала в ответ, её хриплый голос дрожал от азарта.
Когда их шаги затихли в коридоре, я вернулся в архив, борясь со странным желанием раскидать там все – документы, папки... Может быть, опрокинуть монитор. «Предсмертный хрип» - как спокойно Сара это произнесла. По-деловому. Как будто речь шла не о моем горле. Я больше не был для нее живым, страдающим человеком – только статистом.
Хотя в глубине души я понимал, конечно, что не прав и просто накручиваю себя, но руки дрожали еще долго. И я никак не мог сосредоточиться на работе.
Сара спустилась ко мне только в конце дня. Рассеянно взглянула на раскиданные по столу бумаги, которые я так и не разобрал. На меня, съежившегося на стуле.
- Ты как будто сам не свой, Алекс. Что-то не так?

«А как ты думаешь?» - написал я в ответ.

- Алекс, - сказала Сара мягко. – Я ведь стараюсь не только ради несчастных в боксах. Хотя и ради них, конечно. Не ради Коры и ей подобных. Но и ради тебя тоже. Тебя отпустили – но ведь ты не свободен. Ты все еще живешь так, как будто они могут в любую минуту нажать кнопку.

«Они нас уничтожат», - вывел я трясущейся рукой.

- Алекс, я опытный адвокат. Поверь, я знаю, что делаю. А Кора – она пойдет до конца. Месть – ее единственный смысл жизни. Все остальное у нее отняли.

«Плевать на Кору, - написал я, и, конечно, тут же пожалел о своей грубости. Но написанного не сотрешь. И прибавил. – Что такое подмена контента?»

Сара вздохнула.
- Зря ты так о ней. А про иск я сейчас попробую тебе объяснить. Эти Нейросад и Визион... Весь мир платит им за «магию кода». Музеи покупают картины, думая, что их нарисовал божественный алгоритм. Радиостанции крутят твои песни, радуясь, что не нужно платить авторские живому певцу. Но если мы докажем, что за каждым пикселем и каждой нотой стоит измученный человеческий мозг, — «магия» превратится в преступление. Это подмена продукта. Это как продавать мясо под видом синтетики. Мы обрушим их акции в ноль. Мы заставим их открыть «боксы», чтобы инспекторы увидели — там не серверы, там люди.

«Они знают, - возразил я. – Марту сделали лиралом за то, что она вызвала полицию. Они приехали, посмотрели наши документы и сказали, что все в порядке».

- Да, полиция была там, Алекс! – горячо заговорила Сара. - Они видели ваши боксы. Но в отчетах написано, что вы - «технические ассистенты», которые просто щелкают выключателями внутри нейросети. Но мы-то знаем, что вы там делали. Вы были этой нейросетью.
Я медленно ткнул ручкой в блокнот, помотал головой и отложил его в сторону. Возразить было нечего – Сара говорила правду. И все равно, я не верил в успех. Просто на каком-то внутреннем, зверином уровне – не верил, слишком дорого нам с Мартой уже обошелся однажды такой самообман.
- Ты не понимаешь, Алекс, – все больше распалялась между тем Сара. - Дело не в морали. Дело в цифрах. «Мемо-групп» получает миллиардные дотации, потому что заявляет: их контент — это «Pure Code». Чистый код. Ноль человеческого вмешательства.

Я быстро вывел в блокноте: «И что?»

- А то, что за «код» налоги не платят! — она почти выкрикнула это. — А за использование людей, за «Био-процессинг», налог составляет семьдесят процентов. Плюс страховки, плюс уголовная ответственность за износ мозга. Они клеят этикетку «Сделано алгоритмом» на то, что выжали из тебя и Коры. Это глобальный подлог, Алекс. Если мы докажем, что это вы пели и рисовали, их завалят исками музеи и радиостанции по всему миру.
Она замолчала, тяжело дыша.
— Мы обнулим их, понимаешь? Мы заставим их признать, что вы существуете. Не как списанные «объекты», а как авторы.

«Мне ничего от них не нужно. Только чтобы меня оставили в покое», - написал я и швырнул ручку на стол.

- Как авторы, Алекс, - повторила Сара, и в ее тоне прозвучала такая слепая вера в справедливость, что мне стало почти физически больно. – Мы заставим их вас увидеть.
Я угрюмо разглядывал мозоль на пальце, натертую шариковой ручкой, и думал о том, что авторы в нашем мире долго не живут. Особенно те, которые слишком много знают. Сара порывисто обняла меня, поцеловала в щеку и выбежала из архива.
Ее каблучки легко простучали по кафельной плитке коридора, и все стихло. А я остался сидеть в этой пыльной тишине, прислушиваясь к ровному, как дыхание спящего существа, гулу монитора.

То, что случилось вскоре, было, в общем-то, предрешено, и поздно теперь уже искать виноватых. Хотя что их искать? Достаточно посмотреть в зеркало.
Тихим воскресным вечером мы с Мартой сидели у меня в комнате. Фрау Берта уехала на три дня к какой-то своей родственнице или старой подруге, я не понял, да и не стал расспрашивать. За окном бушевала летняя гроза, и ветви яблонь мотались, как сумасшедшие, под резкими порывами ветра, со всей силы ударяясь в стекло.
Я зачем-то заплел Марте косички из слегка отросших волос. Просто вдруг накатила тоска, и до спазмов в горле захотелось увидеть ту девчонку из далёкого прошлого, добрую, очень живую, слегка испуганную и всё-таки - невероятно смелую. Пахнущую яблочным мылом, свободой и весной... Нет, я, конечно, не надеялся на чудо. Скорее, думал хотя бы на пару секунд обмануть самого себя. Выдумать сказку и поверить в нее. Но тут же устыдился. Она беспомощна, и все, что не было необходимым уходом, вдруг показалось мне почти кощунством.
"Прости", - шепнул я и, привычно щелкнув пальцами перед ее лицом, поднес к нему карманное зеркало. Скомандовал: "Смотри".
Застывший взгляд Марты послушно уперся в стекло, но остался пустым. Бог весть, что она видела. Экран в своем боксе лирала? Или ничего? Но я не сдавался.
"Марта, - прошептал я, стараясь, чтобы зеркальце в моей трясущейся руке не ходило ходуном. - Это ты. Гляди, какая красивая".
Она смотрела печально и серьезно - в никуда, в цифровую бездну, навсегда поглотившую ее душу.
"Пожалуйста, вернись, - выдохнул я беззвучно. - Я... я не могу так больше. Прости меня и... вернись..."
Мое "тихое слово" уже рождалось внутри, и я нашептывал его Марте.

Прости и вернись.
Видишь, небо черно внутри.
Но звёзды проколют
Души бесполезный шарик
И выплеснет ночь
Нам в гортань леденцы-огни,
И золотом стон
Заблудился, кровит, мешает.

Не важно, все в прошлом.
А нынче - лишь я и ты,
И страхи, и привкус
Холодной стеклянной крошки.
Мы спрячемся вместе
За створками немоты,
Свернёмся клубками -
Избитые в клочья кошки.

Прорвёмся к рассвету
Сквозь звёздную кутерьму.
Сквозь край небосклона,
Росою сочится радость.
Кричать не могу,
только руку в руках сожму.
Вернись, умоляю,
Один не смогу, не справлюсь.

Зеркальце запотело, и я опустил руку.
"Ладно... Давай я тебя покормлю. Фрау Берта сварила нам суп. Пойду, разогрею... Будешь?"
Я вытер тонкую струйку слюны с уголка ее рта и поднялся с колен, собираясь идти на кухню.
И в этот момент в дверь ударили. На улице грохотал гром, но этот звук отличался – в нем была человеческая паника. Я замер, прислушиваясь. Стук повторился, на этот раз неистовый, словно кто-то пытался выломать дверь. Я положил зеркало на стол и спустился вниз.
На пороге стояла Сара. Мокрая, бледная, словно размытая проливным дождем. С ее капюшона на чистый коврик стекала вода. Она тяжело дышала, вцепившись пальцами в мокрый воротник плаща.
- Алекс, - ее голос сорвался. – Нам надо поговорить. Это важно.
Я жестом попросил ее войти, но Сара покачала головой.
- Нет времени, Алекс. Слушай...
Я развел руками, показывая, что оставил блокнот в комнате. Без него я был совершенно нем.
- Хорошо, я подожду, - ответила она нетерпеливо, и только в этот момент я заметил, как дрожат ее губы, и какие синяки залегли под глазами, и потеки косметики на щеках.
Передо мной стояла уже не шикарная женщина, не известный в городе адвокат, не моя снисходительно-заботливая подруга, а до смерти перепуганный, затравленный человек.
Я метнулся за блокнотом.
«Что случилось?» – накорябал на ходу, спотыкаясь на буквах.
Сара положила мокрые руки мне на плечи.
- Алекс, слушай... Мой бывший клиент, Йенс Фоглер, я спасла его от долговой ямы. Он мне многим обязан и не откажет... Я попросила за тебя.
«Что?»
Я ничего не понимал.
- Свяжись с ним. Он даст тебе работу. Тихую, на складе. Мешки, пыль. Но это лучше, чем ничего.
Она что, собралась меня уволить? – мелькнуло у меня в голове.
«Давай пройдем в комнату, - написал я. – Марта не слушает».
- Марта – нет, - возразила Сара и почему-то оглянулась. За ее спиной со стеклянной крыши крыльца низвергался водопад. – А твой ноут? Ты выходил с него в «Эхо»?
«Ноут выключен. При чем тут Эхо?» - торопливо начеркал я в блокноте.
- Нас взломали, - выдохнула Сара. – Компьютерную сеть фирмы. Стерли все файлы о «Мемо-групп», мои личные папки, даже скрытые бэкапы. Все доказательства: счета за медицинские препараты, списки утилизированных сотрудников... Ты понимаешь, кто это сделал?
Я понимал.
- Если со мной что-то случится... Если я вдруг пропаду... Я хочу, чтобы у тебя была работа. Не хочу, чтобы ты снова продал себя в рабство какому-нибудь цифровому монстру.
«Сара, беги!» - написал я, чуть не порвав от волнения лист бумаги.
А сам-то далеко убежал? - издевательски шепнул мой внутренний голос, но я велел ему заткнуться.
- Поздно, - покачала головой Сара. – Уже не успею. Да и нельзя... Это будет – как будто они опять победили.
«Сара...» - выводил я в отчаянии, но она мягко остановила мою руку.
- Дослушай, пожалуйста. Если завтра до полудня я не напишу тебе и не появлюсь на работе... иди в архив. Сейф за делами девяностых. Код 24-12-05. Там весь собранный нами материал – на бумаге, на дисках. Забери черную папку и отвези её Марку Альтхоффу в «Abend Kurier» Слышишь? Только ему в руки! А мне – пора.
Она вгляделась в мое лицо долгим взглядом, словно запоминая его, и вздохнула. Легонько провела пальцами по моей щеке, а потом, повернувшись, сбежала по ступенькам и исчезла в дожде. А я остался стоять, ошеломленный, растерянный, придавленный к земле оглушительным чувством вины.

Сара так и не написала, и в адвокатской конторе не появилась. Я несколько раз поднимался из своего архива, в котором и так сидел, как на иголках, забросив ненужную теперь бумажную работу. А наверху не то чтобы царил переполох, но постоянно кто-то звонил, секретерша что-то объясняла клиентам, отменяла или переносила назначенное время. А я каждые пять минут смотрел на часы, и, хотя уже давно перевалило за полдень, ничего не делал. Код 24-12-05 бился в памяти, как накрытая стаканом бабочка. Должен ли я сделать так, как она просила? Открыть сейф, взять папку, отнести в редакцию газеты и отдать какому-то Альтхоффу. Я и не собирался смотреть, что в ней, меня это, вообще, не касалось. Простое действие. И, может быть, меня за него даже не сотрут в порошок. Я ведь просто отнес папку.
Да нет, сотрут, скорее всего. А заодно и Марту. На мгновение она, как наяву, встала у меня перед глазами – с тонкими золотыми косичками, с отсутствующим взглядом. Я даже застонал... Благо находился в комнате один, и никто меня не слышал.
Я очень надеялся, что Саре удалось скрыться, что она жива. Но ближе к вечеру в архив вошла секретарша и молча протянула мне свой смартфон с открытой новостной лентой.
«НОВОСТИ ЧАСА — ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА
ТРАГЕДИЯ НА АВТОБАНЕ: МАШИНА РУХНУЛА С МОСТА
Сегодня около 14:00 на западной развязке произошло тяжелое ДТП. Автомобиль марки «Ауди», за рулем которого находилась известная в адвокатских кругах С. Ленц, пробил ограждение и упал с эстакады на технический ярус.
Вместе с водителем в машине находилась вторая пассажирка — женщина, чья личность в настоящий момент устанавливается. Известно лишь, что погибшая была незрячей. Полиция оцепила место происшествия. Техническая экспертиза не выявила следов торможения. Представители дорожных служб ссылаются на плохую видимость и мокрое дорожное покрытие...»

Секретарша так же молча забрала телефон и вышла, даже не посмотрев на меня. В архиве снова стало тихо, только гудел системный блок моего компьютера. Вот и все. Надеяться было больше не на что. Оставалось только одно.
Я двигался, как автомат, когда подходил к стеллажам с делами девяностых. Сейф ждал. Код из четырех простых цифр из бабочки превратился в раскаленное клеймо.
Но не успел я коснуться наборного диска, как монитор на моем рабочем столе полыхнул ярко-синим и на экран выскочила заставка «Эхо». Чат открылся сам собой, и в окошке потекли строки.
Ступая словно по колено в воде, я вернулся к столу.
«Привет, Штерн, - писал чат. – Мы тебя видим».
Я застыл, обратившись в соляной столб. Ну, почти. Мысли из головы испарились, осталась только гулкая пустота и громкие толчки крови в висках.
«Открой сейф. Она ведь сообщила тебе код, правда? Достань папку с документами».
Я покорно шагнул к стеллажам и открыл сейф. Папка выпала мне прямо в руки. Она показалась увесистой, распухшей от тысяч, а может, и миллионов уничтоженных жизней. Не знаю, почему я все это сделал. Хотя зачем юлить? Знаю. С черной папкой в руках я снова встал перед монитором, парализованный ужасом, наблюдая как по экрану ползет новая строка.
«Взял? Молодец! А теперь – уничтожь все. Это приказ».
Они не назвали это «промптом». Но по сути это было одно и то же. И я повиновался, не мог ослушаться приказа.
Хотя... дорогие, перед кем я сейчас оправдываюсь и зачем? Мог. Мне не били в мозг электричеством. С меня давно уже сняли химический апгрейд. Приказ был всего навсего текстом на экране. А я – безвольной марионеткой, которой просто щелкнули перед лицом пальцами, как я щелкал пальцами перед Мартой, заставляя ее съесть ложку каши или выпить глоток чая.
Так, что, дорогие, назовем вещи своими именами – я попросту струсил. Испугался за себя, за Марту, за наше горькое и хрупкое одиночество вдвоем.
Я подошел к шредеру. Эта железная тумба в углу архива всегда казалась мне безобидной, но сейчас она скалилась узкой щелью приемника. Я нажал кнопку «Пуск», и по подвалу поплыл тяжелый, ровный гул.
Я открыл папку и, только мельком взглянув, опустил в шредер первый лист. Машина на мгновение захлебнулась, а затем с жадным хрустом втянула бумагу. Секунда — и отчет о «выжженной коре» Коры превратился в горсть мелкого конфетти в пластиковом мешке.
Затем настала очередь диска. Раздался резкий, как выстрел, треск. Сверкающие осколки посыпались вниз, перемешиваясь с бумажной пылью. Я кормил монстра именами, датами, доказательствами чужой боли, пока папка не опустела.
В воздухе пахло жженой бумагой. Все было кончено. Последний шанс на справедливость уничтожен – моими руками. Шредер все еще гудел, заглатывая последние клочки пластика, когда на мониторе возникла новая строка.

«Отличная работа, Штерн. Мы ценим твою исполнительность».

Я невольно согнулся. Живот свело от знакомого, мучительного стыда.

«Ты оказался умнее других. Помнишь 12-Т и 15-95? Вы вместе записывали хор для «Гимна облаков»».

У меня внутри все сжалось. 12-Т, тот самый ломкий тенор, который всегда брал дыхание на полсекунды раньше меня. Я чувствовал его ритм в своих наушниках годами. И 15-95 — глубокий, бархатный альт.

«Они не были лояльны, Штерн. Нам пришлось завершить их протоколы. Теперь хор стал меньше, но чище. Ты понимаешь?»

Я сглотнул, не в силах отвести взгляд от пульсирующего курсора. Хор мертвецов, в котором я остался солировать.

«Мы оставим тебя и Марту в вашем саду. Это справедливая сделка. Ты ведь лоялен к нам, Алекс?»

«Да», - напечатал я, с трудом попадая пальцами по клавишам.

«Ты будешь петь для нас, когда придет время? Если нужно будет выступить в суде, ты будешь свидетельствовать в нашу пользу?»

«Да», - ответил я во второй раз.

Мне почудилось, что по ту сторону монитора кто-то тихо засмеялся.

«Свободен, 19-35. Ступай к своей кукле».

Вот так, дорогие. Они стерли меня в пыль. Растоптали. Обратили в ничто. Меня как будто самого пропустили через этот шредер – память, боль, остатки человеческого достоинства. Все, что мне было дорого.
Не помню, как я вышел из адвокатской конторы Сары Ленц. Накрапывал дождь. Холодная влага текла по лицу, но я почти не ощущал ее. Я двигался, как тень среди теней. И если не упал, рыдая, прямо посреди улицы, то, наверное, только потому, что меня еще вел какой-то автопилот. Вернее, приказ дьявольского чата: «Ступай к своей кукле», то есть, возвращайся домой, к Марте. Я все еще подчинялся – и это уже ничего не значило.
Дом встретил меня тишиной. Фрау Берта еще гостила у родственницы, а Марта сидела в своем воображаемом кресле лирала, заключенная в кокон неподвижности и немоты. Ее нелепые косички тускло золотились в слабом вечернем свете.
Я зачем-то начал их расплетать, едва ли понимая, что делаю. А потом просто свалился к ее ногам, как мешок с картошкой, и забился в истерике, зажимая себе рот обеими руками, орошая слезами брюки и домашние тапочки Марты. Я беззвучно выл, уже не оплакивая никого и ничего конкретно, понимая, что все разрушено до основания. Меня стерли. Я проиграл. Я все испортил в своей жизни.
И вдруг... Ее ладонь легла мне на макушку — не тем пустым, случайным касанием, к которому я успел привыкнуть, а по-другому. Живо. Узнаваемо.
Вернее, знакомо — из прошлой, уже очень далекой жизни.
Я замер. Медленно поднял глаза. И встретился взглядом с Мартой. Ее губы слабо шевельнулись, словно пытаясь произнести мое имя. Я даже расслышал его – едва ощутимый шепот, дуновение иного, нездешнего ветра:
- Алекс...
На моем внутреннем мониторе мигнул курсор. Перезагрузка. Мир, еще секунду назад сломанный, перемолотый в бумажную труху, растертый в грязь – перезагрузился заново.
Я прижимался головой к коленям Марты, стискивая ее пальцы в своих руках, и шептал ей... я снова и снова нашептывал ей слова любви и надежды. Мое «тихое слово».

Как корни петляют
И тянутся в глубину
Так тянутся руки
К покою, огню, друг к другу
Сквозь сны и рассветы,
Смятенье и тишину,
Холодные, слабые,
Жмутся, дрожат с испугу.

Но их притяженье
Равно притяженью звёзд.
С орбит не сорваться
Вселенская боль - на взводе.
Ты помнишь, как я
Тебя на руках пронес
Сквозь мартовский полдень -
Весеннее половодье?

А помнишь, как пальцы
Дрожали, струилась синь
С небесного купола
Снизу - пролесок просинь...
Я ложку к губам
Бесчувственным подносил
Глотай мою нежность,
Овсянка горчит как осень.

Но в сердце весна
Заползет, распушая шерсть,
Хвостом ярко-лисьим
Смахнет запустение с полок.
И руки сплетутся
В отчаяния тихий жест
Мы боль убаюкаем
Сон ее нем и долог.

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆