Вы замечали, что ласка не всегда живёт в руках?
Иногда – в запахе земляники, привезённой в жёлтом кузовке, или в молчании, которое мягче слов, или в том, как ветер Питера «обнимает беспечно, но холодно», и всё равно хочется остаться в этом объятии чуть дольше.
Мне стало интересно: как поэзия улавливает ласку.
Поэтому решила отправиться в путешествие – не по строкам, а по отголоскам прикосновений, оставленным в стихах Литгалактики.
Что, если прочитать их не как тексты, а как следы на коже души?
Если каждая ласка – не жест, а вопрос: «Ты меня чувствуешь?»
И ответ на него уже содержится в самом факте, что стих написан.

И при чтении стихов литгалактян, мне открылось, сколь многообразной может быть ласка.
Не та, что из глянца или романтических клише, а настоящая: хрупкая, как фарфор; испуганная, как Йося, прячущийся за шкафом.
Ласка, которую просят, боятся, теряют, выдумывают, вспоминают, отвергают… но никогда не игнорируют.

I. Ласка как приглашение и иллюзия

Людмила Клёнова – «Такой странный случай»
http://litgalaktika.ru/publ/10-1-0-27078
«Исподволь ласкою посвети… / Может быть, именно он и нужен, / этот прохожий, чей взгляд грустит…»
и
Андрей Яковлев – «Ворона»
http://litgalaktika.ru/publ/17-1-0-13631
«Сидела молча на осине, / и клюв ласкал душистый сыр… / Забыв про всё на свете… / сказала “Ах!”»

У Людмилы Клёновой ласка – не утешение, а толчок изнутри, почти голос судьбы: «Исподволь ласкою посвети…». Она не просит – предлагает решимость. И в этом – её редкая честность: она не гарантирует счастья, только возможность. «Может быть, именно он и нужен» – и этого «может быть» достаточно, чтобы мир дрогнул. Это ласка-приглашение, а не ласка-утешение. Ласка-призыв, почти голос судьбы, шепчущий: «Решайся, ну же». Она не греет – освещает путь, даже если он ведёт к незнакомцу с грустными глазами.

Но что, если ласка – всего лишь иллюзия? Андрей Яковлев показывает: ворона, увидев «прекрасного принца», теряет рассудок. Её ласка – в клюве, целующем сыр, – мимолётна, как мечта. И когда сыр уносится, остаётся лишь вопрос: «Побеждена ль?» Потому что настоящая ласка не требует победы. Она – мир, а не битва. А иллюзия – это когда ласка становится приманкой, а не встречей.

II. Ласка как ловушка времени и защита

Ната Матвеева – «Из толпы»
http://litgalaktika.ru/publ/10-1-0-945
«На ласку, на улыбку, на блесну / его ловила… / А он принёс вдруг в жёлтом кузовке / душистой земляники – пахло лесом…»
и
Ольга Альтовская – «Уже не надо. Картинка»
http://litgalaktika.ru/publ/10-1-0-16144
«И ласки в прошлом, и серенады. / Уже забыла. Уже не надо.»

В стихотворении Наты Матвеевой ласка – ловушка времени. Героиня годами ловит ласку в метро, в звонках, в «риторическом когда». Но однажды она приходит не в словах, а в землянике, привезённой в жёлтой кузовке. Просто. Без пафоса. И в этом – её сила. Ласка здесь – не романтика, а бытовая святость: свет на паркете, запах леса, дрожащие усики ягод. Она не кричит – появляется, когда перестаёшь ждать. И тогда оказывается, что ты ждала не ласку вообще, а его способ дать её.

А у Ольги Альтовской ласка уже пережила себя: «Уже забыла. Уже не надо». Она стала картинкой, воспоминанием, «глупой мечтой». Героиня не злится, она устала. И в этом отказе – величайшая честность. Иногда «уже не надо» – это не холодность, а защита. Потому что ласка, лишённая смысла, становится пыткой. И героиня выбирает молчание, как последнее достоинство. Не потому что не верит, а потому что больше не может платить болью за иллюзию тепла.

III. Ласка как мера человечности

Nadezhda-lis – «Питер»
http://litgalaktika.ru/publ/14-1-0-3544
«Дождливый Питер встречает хмуро / Без ласки тело обняв ветрами… / Но все же, лучше молчанье с теми, / Кто нежно держит твоё запястье.»
и
Юлия Лавданская – «Какой сентябрь! Подарок Божий!»
http://litgalaktika.ru/publ/13-1-0-18370

Петербург Nadezhda-lis не даёт ласки, заменяет её. Ветер – вместо рук, камень – вместо сердца: «Без ласки тело обняв ветрами…». Город не даёт тепла – даёт иллюзию объятий. Но автор знает: «лучше молчанье с теми, / Кто нежно держит твоё запястье». Эта строка – ключ. Ласка здесь – не фон, а мера человечности. В городе, где «стены-громадины» молчат, даже запястье в чужой ладони – чудо. И оно того стоит. Не потому что спасает, а потому что напоминает: ты ещё человек, а не тень.

Сентябрь у Юлии Лавданской – не месяц, а объятие без условий: «Какой сентябрь! Подарок Божий!» «На ласку матери похожий, / На счастья терпкого бокал…»
Он не требует ответа, не ждёт благодарности. Просто дарит: перелеском, шуршанием, светом сквозь тучи. Эта ласка – материнская: безусловная, щедрая, временная. И потому особенно ценная. Ведь мы знаем: осень уйдёт. Но пока она здесь, можно впитать её до капли, чтобы «в тёмных зябких вечеров» вспомнить: «Да, я был любим этим миром».

IV. Ласка как маска и оружие

Marara – «В любом ребёнке дремлет Субэдэй»
http://litgalaktika.ru/publ/9-1-0-14360
«Взращенный нежной лаской Златовласки, / Он нарисует воина из сказки… / Но для него святое – лук и стрелы, / И сердцем он – убийца на коне.»
и
Ирина Донская – «Я – фарфоровая»
http://litgalaktika.ru/publ/9-1-0-11903
«Подарив мне любовь / Филигранную боль / Ты нанёс, укрываясь за лаской… / Отдаю в твои руки – порежься.»

Marara пишет о ребёнке, «взращённом нежной лаской Златовласки», внутри которого дремлет Субэдэй. Ребёнок рисует воина, хотя мог бы – голубей. Под «нежной лаской» бьётся жажда крови. Ласка здесь – камуфляж первобытного хаоса. Поэтесса не обвиняет – констатирует: иногда ласка не перевоспитывает. Лишь прикрывает то, что уже есть. И в этом – её трагедия. Мы думаем, что ласка делает нас добрее. А она может лишь откладывать момент, когда стрелы полетят.

Ирина Донская идёт дальше: «Подарив мне любовь / Филигранную боль / Ты нанёс, укрываясь за лаской». Ласка – оружие предательства. Под нежностью – удар. Под поцелуем – предательство. Фарфоровое сердце не просто разбито – оно остро, как осколок. И героиня не плачет – дарит рану: «Отдаю в твои руки – порежься». Это ласка-месть, ласка-правда. Она больше не просит понимания – она возвращает то, что получила. И в этом – её горькая свобода.

V. Ласка как жест угрозы и язык безопасности

Юлия Юффа – «Про Йосю»
http://litgalaktika.ru/publ/8-1-0-11537
«Он недоверчив, боится ласки: / даже приветных прикосновений… / Он виноват. Он сидел за шкафом. / Мог бы кричать. А теперь, что толку.»
и
Щегленок – «Монолог пёсика Винни»
http://litgalaktika.ru/publ/17-1-0-25986
«Чеши меня за ушками, / балуй меня игрушками… / и я отвечу ласкою.»

Юлия Юффа рисует Йосю – ребёнка, для которого ласка – угроза: «Он недоверчив, боится ласки: / даже приветных прикосновений.»
Он слишком долго искал, чтобы поверить в дар. И когда его берут за руку, не радуется – молчит. Потому что знает: ласка может быть ловушкой. Этот стих – крик о том, что без безопасности нет нежности. Пока мир не станет местом, где можно не прятаться за шкафом, ласка будет пугать, а не греть. И вина Йоси – не в том, что он молчал, а в том, что его молчание никто не услышал.

А у Щегленка пёсик Винни говорит просто: «Чеши меня за ушками… и я отвечу ласкою». Нет ничего сложного. Нет масок, нет страха, нет прошлого. Только прямой обмен: забота – за преданность. У Винни ласка – не эмоция, а язык. В этой простоте – чистота, которой так не хватает людям. Он не просит любви – признания существования.
И отвечает тем же. Как будто говорит: «Я здесь. Ты здесь. Этого достаточно».

VI. Ласка как память, утрата и молитва

ananin – «Неправда»
http://litgalaktika.ru/publ/10-1-0-21044
«Ты холодна зимою безначальной, / Тепла и ласки от тебя не жди… / Ты постоянна в нелюбви ко мне.»
и
Георгий Волжанин – «В моём дворе»
http://litgalaktika.ru/publ/9-1-0-5381
«И не вернуть ни лаской, ни деньгами… / В моем дворе не тикают часы.»

Герой ananin сначала верит, что ласка – в природе любимой, но потом понимает: это ложь, рождённая болью. Истина для него – в постоянстве отвержения: «Ты постоянна в нелюбви ко мне». Ласка здесь – зеркало отвержения. Её отсутствие становится главным посланием. И в этом – горечь философии героя, для которого свобода – перестать ждать. Потому что ожидание – форма зависимости, а зависимость – форма боли.

Георгий Волжанин знает: «И не вернуть ни лаской, ни деньгами». Во дворе поэта время остановилось. Ласка стала памятником, не возвращающим ушедших, но сохраняющим их. Это ласка-молитва, ласка-память. И в этом – её бессмертие. Не потому что она согревает, а потому что сохраняет след. Даже если тот, кто оставил его, уже не вернётся.

VII. Ласка как иллюзия и вера

Hellin – «Слышу тебя»
http://litgalaktika.ru/publ/9-1-0-24546
«Мир виртуальности ласков. / Осень богата на краски, / Жёлтые смайлики – маски, / Чувств нарисованных крошки.»
и
Впленуиллюзий – «Малыш, какое чудо, что мы вместе…»
http://litgalaktika.ru/publ/10-1-0-3463
«Могу мечтать, купаться в поцелуях, / Дарить восторг и нежность без остатка… / Не знала, что любовь… она такая…»

Hellin пишет: «Мир виртуальности ласков». Жёлтые смайлики – современная нежность. Героиня знает: это «чувств нарисованных крошки», но всё равно цепляется. Потому что даже иллюзия лучше пустоты. Этот стих – диагноз эпохи: многие научились имитировать ласку так хорошо, что забыли, как она звучит на самом деле. И всё же — в этом цеплянии есть надежда, пусть и наивная.

Но Впленуиллюзий всё ещё верит: «Нам обоим так хочется ласки». Она знает – это «миражи», но всё равно просит. Потому что даже иллюзия нежности – лучше правды одиночества. И в этом – её мужество: верить. Не потому что глупа, а потому что выбирает риск чувствовать, а не безопасность пустоты.

VIII. Ласка как дар и необходимость

sergeyo – «Колыбельная»
http://litgalaktika.ru/publ/8-1-0-17734
«Кружевами покрывает / Глазки / Добрый ангел сновидений, / Ласки…»
и
Татьяна Галкина – «Береза у окна»
http://litgalaktika.ru/publ/13-1-0-23929
«И просится – пусти меня скорей, / Любовью, лаской сердце отогрей!»

sergeyo в «Колыбельной» делает ласку охраняющей силой: «Кружевами покрывает / Глазки / Добрый ангел сновидений, / Ласки…». Это ласка-покров, ласка-защита. Она не требует ответа – она просто есть. И в этом – её идеал: мир, где «мама рядом», и всё «на месте». Здесь ласка – не выбор, а воздух. Где можно закрыть глаза и не бояться, что тебя разбудит боль.

В стихотворении Татьяны Галкиной – берёза – образ души, которая замерзает. Её ласка – не требование, а мольба. Здесь ласка – не роскошь, а условие выживания. Не «хочу», а «прошу» — и в этом различии — вся разница между желанием и необходимостью. Потому что когда сердце замерзает, даже искра тепла — уже спасение.

IX. Ласка как вечность и мгновение

hazef – «Светлана»
http://litgalaktika.ru/publ/10-1-0-13785
«Пусть затеряюсь в годах, / Пусть я гореть перестану, / Я сохраню навсегда / Ласку и нежность Светланы.»
и
Алексей Кузнецов – «Любовь»
http://litgalaktika.ru/publ/11-1-0-10362
«В долгую память прощальная ласка / Там, где заканчивается перрон…»

Для Ефима ласка Светланы – вечный свет. Даже когда всё погаснет – она останется. Потому что настоящая ласка – не в моменте, а в памяти. И в этом – её бессмертие. Она не исчезает вместе с телом – она остаётся в том, как ты помнишь прикосновение.

Алексей Кузнецов знает: «В долгую память прощальная ласка…». Одно прикосновение на перроне – и всё. Больше ничего не нужно. Потому что настоящая ласка – не в длительности, а в глубине. И она станет опорой на годы. Потому что такое мгновение может быть вечным. Не потому что длилось долго, а потому что коснулось самого дна.

X. Ласка как воображение и голос

Елена Лерак Маркелова – «Бабушка вяжет»
http://litgalaktika.ru/publ/9-1-0-6718
«Серый волчок добродушен, ласков… / Бабушка вяжет мне веру в сказку.»
и
Людмила_goldy_Шум – «Твой голос»
http://litgalaktika.ru/publ/9-1-0-10336
«Если ласков ты – он журчит ручьём… / Лишь бы слышать твой стон, а потом – ни звука… / Об одном лишь тебя заклинаю… молю: «Не молчи!»»

В стихотворении Елены бабушка вяжет не только вещи, но и веру в сказку. Её ласка – дар воображения. И в этом – её мудрость: ласка – не только в руках, но и в сердце, которое умеет дарить тепло, даже не касаясь. Она создаёт мир, где ласка возможна — и этого уже достаточно, чтобы ребёнок не боялся ночи.

Людмила_goldy_Шум слышит ласку в голосе: «Если ласков ты – он журчит ручьём…». Но самое страшное – не гнев, а молчание. Потому что ласковый голос – доказательство: «Ты ещё здесь. Ты ещё со мной». «Что б ни случилось на этой тверди земной,
Голос твой – продолжение меня самой.» И в этом — вся суть: ласка как подтверждение присутствия. Не любви, не страсти — просто: я не одна.

Теперь и вы знаете: ласка не обязана быть доброй.
Она может быть колючей, как ветер Питера.
Может ранить, как осколок фарфора.
Или обмануть, как смайлик в переписке.
Но если она там – за шкафом или в жёлтом кузовке –
значит, кто-то всё ещё надеется, что его почувствуют.
И мы – читаем и чувствуем.
Даже если молчим.

Так что, может, не ласка делает нас живыми.
А наша готовность поверить, что она возможна.

Именно в этой вере – и есть поэзия.
Именно в этом – и есть жизнь.
.

Под лаской плюшевого пледа
Валентина Пономарева

https://vk.com/audio-2001216001_54216001